И только потом пожалели

Постепенно беседа становилась все более оживленной. Всем им необходимо было отвлечься, сделать что-то, чтобы рассеять чары тяготевшего над ними убийства, и вот теперь им удалось не думать о нем. От воспоминаний мужчины перешли к анекдотам, словно на подбор оказавшимся скабрезными. Парни так громко смеялись и так часто перебивали друг друга, что даже самые непристойные шутки удавалось расслышать с трудом. Среди общего веселья, слегка напоминавшего истерику, Уилл Хенли оттаял и стал очень дружелюбным. Форрест вылез из своей скорлупы и начал заразительно смеяться, причем с каждым стаканом вина все сильнее. А Род Макги наконец почувствовал себя в компании более уверенно и перестал смотреть так, словно хочет вскочить с места и броситься чистить им ботинки. Что касается Бернса, то его глаза светились все ярче, нос все больше краснел, а речь становилась все более невнятной.
Мужчины покинули бар в четверть второго только потому, что на их уходе настаивал бармен. Том Берне попытался произнести цитату из Шекспира, но, удалось ему это или нет, никто не узнал, поскольку к этому моменту речь его стала почти совсем неразборчивой.
Уилл Хенли затянул песню, пока они шли в темноте к театру. Он заорал “На макушке старого курилки”, все подхватили. Мэл взял на себя роль суфлера, выкрикивая строчки, прежде чем их споет кто-то другой. Он страстно желал вспомнить пародию старого Стена Фриберга, чтобы спеть несколько его строчек.
Мужчины пересекли дорогу, выписывая по ней зигзаги и распевая песни, обнимая друг друга за плечи и талии. В доме неподалеку вспыхнули огни, в окнах появились головы, но парни не обратили на них внимания. Им нужно было расслабиться, убийце и четверым невольным участникам его драмы; какое им было: дело до неодобрительных взглядов из окон? Они растормошили друг друга, а остальное пусть идет к черту.
Именно Макги заставил их утихомириться, когда они добрались до своего крыльца. Они тут же перешли от воплей к комическому молчанию, на цыпочках передвигаясь по дому, хихикая, шикая друг на друга, спотыкаясь на лестнице. Олден Марч встретил их на площадке второго этажа с гримасой на лице, упершись руками в бока.
– Постыдились бы, – укорил он громким шепотом. – В такое время...
Они заставили его замолчать и, пошатываясь, последовали дальше. Мэлу, Роду и Уиллу пришлось выдержать дополнительное испытание – подъем на третий этаж. Там они крайне саркастически пожелали друг другу спокойной ночи. Дэниэлс открыл свою дверь без особого труда, включил свет и вошел в комнату. Мэл захлопнул дверь, сбросил одежду, раскидал ее по комнате, выключил свет и улегся.
Тремя минутами позже Дэниэлс поспешно вскочил и запер дверь.
 
Глава 5
Безумец лежал в темноте напуганный и возбужденный, сжимая руки и широко улыбаясь. Его комната была почти такой же, как у Дэниэлса, и сейчас тоже погружена во тьму. Сумасшедший закрыл дверь, но не запер, поскольку у него было меньше всего оснований для страха сегодня ночью. Меньше, чем у любого из них. У кого-то под дверью виднелась полоска света.
У него было меньше всего оснований для страха, но сумасшедший все же боялся, и боялся того же, чего и остальные. Он боялся безумца, боялся самого себя. Торжествующий и напуганный.
Торжествующий, потому что сегодня вечером ему все удалось. Решающее испытание, РЕШАЮЩЕЕ испытание, сидеть с ними со всеми, участвовать в общей беседе и не вызывать подозрений. Но также и напуганный, потому что в своем успехе сумасшедший потерял самого себя, а сейчас это было опаснее, чем когда-либо ранее.
С ним уже случалось такое раньше, когда безумец дурачил доктора Чакса, заставляя поверить, что он не Эллингтон, а один из других больных. Иногда в своем старании убедить доктора сумасшедший терял контакт с самим собой, истинное “я” и придуманное “я” смешивались, и некоторое время безумец не контролировал себя. В такие моменты только маленькая часть его самого (сумасшедший представлял ее скорчившейся на полу в темном углу), лишь одна маленькая часть сохраняла остатки самосознания, могла все еще разделять фантазию и реальность, тогда как остальная часть его полностью подчинялась власти другого существа. Тогда практически все в безумце, кроме той самой маленькой части, действительно ВЕРИЛО, что он является этим другим существом. Такое происходило нечасто и никогда не продолжалось долго, поэтому сумасшедший не слишком боялся этих состояний.
Но сегодня безумец забеспокоился. В больнице подобное было опасно, однако здесь это вызывало тревогу. Здесь ему НЕОБХОДИМО держать себя под контролем непрерывно. Когда это случилось сегодня вечером за столом в баре “Черное озеро”, сохранивший самосознание кусочек его “я” испугался того, что другая личность поскользнется, скажет что-нибудь не то и все испортит.
Но все обошлось без срыва и провала, и поэтому его радость заглушала страх. Они приняли его. Они не возражали, чтобы он присоединился к их компании, участвовал в их беседе, их веселье, их пении.
И безумец ощущал удовлетворение. Когда пришла его очередь рассказывать истории и анекдоты, сумасшедший справился не хуже других. Разве важно, что все это происходило без его участия, являлось действиями другой личности, не контролируемой им? Главное заключалось в том, что его не только приняли, но и дали возможность почувствовать себя своим, стать одним из них.
И сегодня днем с этим учителем-полицейским тоже все прошло хорошо. Неужели в мозгах учителя-полицейского могли зародиться хоть малейшие подозрения, что сумасшедший не тот, за кого себя выдает? (Кое-что из сообщенного им Сондгарду было настоящими цитатами из рассказов мертвого актера, чье место занял безумец, так же, как и некоторые истории, рассказанные им сегодня вечером. Но другая личность... И это было странно – другая личность не полностью совпадала с образом мертвого актера. В первый раз он стал слиянием, компиляцией образов из его прошлого, и мертвый актер был лишь одним из множества компонентов. Может быть, именно поэтому вторая личность так легко справилась с ситуацией сегодня вечером; новое “я” представляло собой куда более сложное создание, чем все предыдущие творения сумасшедшего.) Обдумывая дневную беседу с капитаном Сондгардом и вечернее веселье с членами труппы вечером, безумец улыбался, едва удерживаясь от громкого смеха. Все шло так ХОРОШО!
Сумасшедший не мог сейчас лежать, ему не хотелось оставаться неподвижным. Безумец вскочил и стал в темноте расхаживать по комнате, босиком, потирая руки и бормоча себе под нос, как обычно, когда разговаривал сам с собой. Его тело казалось наэлектризованным; он ощутил огромный прилив энергии. Сумасшедший чувствовал себя сильным, очень сильным, более сильным, чем когда-либо.
В комнате ему было тесно. Безумец чувствовал здесь себя как в заточении, ему хотелось вырваться из него. Сумасшедший крался по комнате, в темноте ощупывая стены, проводил нервными руками по мебели. Он всматривался в темноту и улыбался, губы его шевелились, пока безумец говорил сам с собой:
"Они никогда не узнают, они никогда не заподозрят. Меня нельзя удержать. Я не смогу отвечать на вопросы. Я слишком умный сейчас, мне никогда больше не придется поступать так, как с теми стариком и старухой. Я очень силен сейчас и становлюсь все сильнее и сильнее. Ничто не может удержать меня сейчас, ничто не может остановить меня. Я могу быть свободным, я могу быть независимым от доктора Чакса. Сейчас я могу быть свободным от жестокости, я могу держаться на расстоянии от всего этого. Меня никогда больше не схватят, потому что я слишком сильный теперь. Злые и жестокие впредь не смогут подойти ко мне, потому что теперь я легко узнаю их. И если мне придется убивать, если они вынудят меня, я смогу быть умным. Раньше я ничего не знал, вот почему они поймали меня. Я не старался прятаться или хитрить, я делал то, что хотел, в открытую. Я тогда не понимал мира, я не понимал, как они живут вместе, как зло защищает их. Я делал то, что было нужно, в открытую, и другие злые люди мстили мне, запирали меня и пытались подчинить своей воле с помощью шокотерапии. Но больше такого не случится. Если меня заставят снова делать это, если мне придется это сделать, теперь я знаю, как надо действовать, теперь я могу не давать им ни малейшего повода думать, что это моих рук дело. Я могу ездить по всему миру, я могу ходить куда угодно и делать все, что хочу, и они никогда даже не заподозрят меня. Если я захочу, я могу надеть маску, я могу выйти ночью, чтобы совершить то, что захочу. Они никогда не найдут меня, они никогда даже не остановят меня, и они никогда больше не встретятся со мной. Я слишком силен для них, я слишком умен для них теперь”.