Тайный советник вождя
20
Исчезло письмо о распутстве Берии. Не из бекауриевского сейфа, а по рассеянности Сталина, что все чаще проявлялось с возрастом. Или из-за его небрежности: не внял моей просьбе никому письмо не показывать, ни с кем не говорить о нем, дабы уберечь от неприятностей тех, благодаря кому оно попало в наши руки. Сталин, с высоты своего положения, не осознал серьезности моих слов. Говорил об этом письме с Василием. С письмом в руках выходил в приемную к Поскребышеву уточнить что-то. Оставил этот документ то ли на столе у секретаря, то ли в своем кабинете, где побывало в тот день несколько человек. И уборщица в присутствии охраны убиралась утром. Может, сожгли письмо вместе с ненужными бумагами из мусорной корзины? Вариантов было много.
Иосиф Виссарионович сделал вид, что не придает значения мелкой пропаже, но с выводами не замедлил: впервые поколебался в полной благонадежности секретаря Поскребышева и давнего знакомца начальника охраны Власика. А я уж и не знал, что думать. По своим каналам пытался навести кое-какие справки. Ксения доверительно рассказала, что в экспедиции, в отделе первичной обработки почты, прошла проверка. С сотрудниками поодиночке беседовали товарищи с Лубянки. Вызывали и Ксению. Расспрашивали, как регистрируются письма, куда и кем направляются, просили охарактеризовать сотрудников. Впрямую о злополучном письме речь не велась, но я понял, что оно известно тому, кто не должен был о нем знать. Если Лаврентий Павлович поймет, что документ попал к Сталину через мои руки, то для меня это ничего не значило. Над Берией тяготел давний категоричный приказ Сталина, подтвержденный, кстати, после войны: "Если хоть один волос упадет с головы Николая Алексеевича, то ты, Лаврентий, сам останешься без головы". Берия не только не строил мне козни, но и всячески оберегал от разных неприятностей. Случись что со мной, подозрения могли пасть на него. А уж он-то знал, как умеет Иосиф Виссарионович держать слово.
Я рассказал Сталину о своих соображениях и еще раз попросил его ничего не предпринимать пока по утраченному письму, чтобы не осложнить положение Ксении и того же подполковника Щирова, отбывавшего наказание. Иосиф Виссарионович вроде бы внял моим словам, но через некоторое время в самой вроде бы безобидной обстановке прорвался у него накопившийся гнев. После своего юбилея Сталин, как и прежде, привозил на Ближнюю дачу товарищей по работе для совместного ужина, для обсуждения в непринужденных разговорах каких-то вопросов. Иногда было два-три человека, иногда до десятка и поболее. Министры, военные, хозяйственники… В теплое время стол накрывался в саду, осенью и зимой — в столовой. Угощение простое, но обильное. На первое по желанию борщ, харчо или уха. Каждый заботился о себе, наливал или накладывал в тарелку что хотел и сколько хотел. Самому Сталину в то время нравился кавказский деликатес: печень индейки, особым образом приготовленная с перцем. Запивал из фужера, смешивая красное и белое виноградное вино, пребывая в убеждении, что сие для него, в умеренной дозе, очень полезно. Отличие от прошлых лет состояло в том, что ужины эти, к моему глубокому огорчению, все больше превращались в заурядные попойки. Я говорил об этом Иосифу Виссарионовичу, но он лишь усмехался в ответ: "Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке…" Хотел видеть и слышать, каков в подпитии каждый из соратников.
Для некоторых гостей такие ужины были сущим наказанием и кончались плачевно. Мишенью насмешек зачастую становился Александр Николаевич Поскребышев, не умевший определять меру, быстро пьяневший. Да и нарочно спаивали его, чтобы выместить свою неприязнь. Не любили его. Через него ведь шла связь со Сталиным, к нему обращались с просьбами, от него слышали отказы. Хорошее-то быстро забывается, а это нет. Ничтожество, мол, сталинский горшконосец, а какую власть держит! Министры заискивают. Но в общем-то зря все это, Александр Николаевич был достаточно скромен, другой на его месте занесся бы куда выше. Но все распоряжения, пожелания Сталина выполнял неукоснительно, строго, без малейшего послабления. Вот и куражились за все это над ним некоторые обидчивые граждане.
Поскребышев будто обалдевал от водки, становился беспомощным, безответным. Каждый раз просил почему-то завести граммофон, вероятно путая с патефоном. "Опять упился до граммофонной трубы", — говорили о нем. Однажды его, шутя, столкнули в пруд. А чаще всего укладывали спать в ванне — это почему-то казалось смешным. При таком вот пьяном состоянии развязался у него однажды язык, начал плести что-то о своих семейных трудностях, о недоверии, об исчезновении документов. Никто, пожалуй, и не слушал внимательно, кроме Сталина. А Иосиф Виссарионович процедил сквозь зубы: "В ванну его, пусть протрезвеет… И в три шеи домой… Как работать с таким!" Дошло сие до Берии, и он охотно позаботился о том, чтобы Поскребышев тихо покинул свою должность, которую занимал много лет. Без всяких для него последствий. А Сталин остался без привычного, весьма полезного и, как мне казалось, преданного ему секретаря.
Так вот. Был обычный ужин. Выпили за «хозяина», потом за присутствовавших. Кто-то предложил "пустить анекдот по кругу" — такое бывало часто. Сталин сам не рассказывал, но слушал охотно, прощая сальности, если была изюминка, и сердясь, если анекдот был плоский, одна пошлость. По анекдотам судил о рассказчике. Начал, как обычно, грубовато-прямолинейный Буденный. Спросил:
— Чем отличается женщина от собаки? — Улыбнулся в усы, довольный тем, что никто не может ответить. Объяснил:
— Собака к своим ластится, на чужих лает. А женщина, особенно жена…
Ворошилов засмеялся, даже не дослушав:
— Семену Михайловичу можно верить, у него по этой части опыт большой.
— Да уж, не как у тебя! — весело парировал Буденный. Взгляд Сталина остановился на Молотове, который сидел рядом с ним, несколько чопорный и невозмутимый. Иосиф Виссарионович сказал не без подначки:
— А ты, Вече, все молчишь да молчишь. Неужели ни одного анекдота не знаешь?
— Отчего же, знаю.
— Порадуй нас, поделись.
— Хорошо. Чем отличается девушка от дипломата? — голос Молотова звучал ровно, бесстрастно. Если дипломат говорит «да», это значит "может быть". Если дипломат говорит "может быть", это значит «нет». Если дипломат говорит «нет», то он не дипломат. И наоборот. Если девушка говорит «нет», значит "может быть". Если девушка говорит "может быть", это значит «да». Если девушка говорит "да", — Молотов сделал паузу, — если говорит «да», то она уже не девушка.
— Твоя победа, Вече! — засмеялся Сталин. — Твой анекдот лучше всех!
— Но еще не все высказались, — возразил Берия, явно не желавший терять репутации заядлого анекдотчика.
— Высказывайся, пожалуйста, кто не дает!
— Известно: с мужской точки зрения «зануда» — это человек, который на вопрос "как живешь" начинает рассказывать, как он живет. А для женщины «зануда» тот, которому легче дать и отделаться, чем убедить, что он ей противен!
Лаврентий Павлович готов был торжествовать, но Сталин вдруг произнес сухо и желчно:
— Это не с точки зрения женщины, а с точки зрения махровой проститутки, не надо путать.
— Анекдот же!
— Не надо путать порядочных людей с теми, кто продает тело и душу.
Присутствующие скрыли свое недоумение, подобные перепады у Сталина случались. Но общее настроение было испорчено, шутки больше не звучали. Гости потолковали о том, о сем и начали разъезжаться. Иосиф Виссарионович никого не задерживал, только Берии сказал холодно:
— Останься.
Втроем прошли в соседнюю комнату. Сталин сел на диван, над которым висела любимая его репродукция: девочка из рожка кормит ягненка. Долго смотрел на девочку. Нарастала напряженность. Наконец спросил:
— Как считаешь, Лаврентий, ты кто? С точки зрения женщин? Не проституток, а порядочных женщин?
— Для какой как, — уклонился от ответа Берия. Заметно было: думает напряженно, пытаясь понять, куда клонит Сталин.
— Для тех, которых отлавливают на улицах твои бандиты.