Дорога ветров

Бинабик прочистил горло.
— И вот, как он говаривал, этот спор продолжался многое время, и Моргене упоминает об этом еще очень много страниц подряд, потому что это был вопрос черезвычайной важности — или его считали тогда вопросом черезвычайной важности.
— И значит, Камарис убивал лучше, но нравилось ему это меньше, чем королю Джону? — спросил Саймон. — Почему же тогда он вообще делал это? Почему он не ушел в монахи или в отшельники?
— В этом вся суть твоего предварительного спрашивания, Саймон, — сказал Бинабик, внимательно глядя на юношу. — Вот благодаря какой причине все писания великих думателей оказывают огромную помощь простым людям, вроде всех остальных нас. Моргене использует другие слова и имена, но его спрашивание такое же, как твое: правильно ли умерщвлять людей, даже если этого желает твой хозяин, твоя страна или твоя религия? Что будет очень лучше: умервщлять, не имея очень большого удовольствия, или не умерщвлять совсем, но сматривать, как другие умерщвляют твоих очень любимых людей?
— А сам Моргене дает ответ?
— Нет, — Бинабик покачал головой. — Как я говаривал, мудрые имеют знание, что одни такие вопросы не имеют истинных ответов. Жизнь вся целиком является сборником таких вопросов, и ответы на них мы каждый раз все до одного отыскиваем с самостоятельностью.
— Хоть бы один раз, Бинабик, ты сказал мне, что на какой-то вопрос ответ есть. Я устал все время думать.
Тролль засмеялся.
— Наказание за то, что ты рожден… нет, так будет слишком сильно сказать. Наказание за то, что ты с истинностью жив — в этом будет справедливость. Добро пожаловать в таком мире, где все имеют приговор каждый день думать, удивляться и ничего не знать с очень хорошей уверенностью.
Саймон фыркнул.
— Ну, спасибо.
— Да, Саймон, — странная мрачная серьезность была в голосе Стренгьярда. — Добро пожаловать. И я молю Бога, чтобы однажды ты обрадовался, что тебе не просто было принимать все эти решения.
— Как это может быть?
Стренгьярд покачал головой:
— Прости меня, что я говорю то, о чем вечно брюзжат старики, не… ты увидишь сам.
Саймон встал.
— Очень хорошо. Теперь, когда у меня от ваших наставлений голова пошла кругом, я последую примеру Слудига: с отвращением уйду отсюда и постараюсь заснуть. — Он положил руки на плечи Бинабика и повернулся к архивариусу, который благоговейно укладывал манускрипт обратно в сумку. — Спокойной ночи, отец Стренгьярд. Берегите себя. Спокойной ночи, Бинабик.
— Спокойной ночи, Саймон-друг.
Пока Саймон шел к тому месту, где раньше устраивался на ночлег, он еще слышал тихие голоса священника и Бинабика. Почему-то он чувствовал себя в большей безопасности от сознания, что такие люди бодрствуют.
Деорнот закончил свои приготовления в последние мгновения перед рассветом. Меч его был дважды наточен. Он пришил несколько бляшек, оторвавшихся от кольчуги — от работы с выточенной из гвоздя иглой до боли сводило пальцы — и старательно счистил грязь с сапог. Теперь надо было либо снять сапоги и остаться босым, не считая намотанных на ноги тряпок — а это чертовски холодно — либо снова надеть сапоги и до самого боя сидеть на одном месте. Один единственный шаг по грязным развалинам, в которых расположился лагерь, разумеется, сведет на нет всю его тщательную работу. Лед будет достаточно скользким и без грязи, которая прилипнет к его подметкам и сильно ухудшит дело.
Небо начинало бледнеть. Деорнот слушал тихую песню своих людей. Ему никогда не приходилось сражаться бок о бок С ними до вчерашнего дня. Без всякого сомнения, они были настоящей армией оборванцев — многие никогда раньше не держали в руках меча, а другие были так стары, что уже многие годы не проходили ежегодного смотра годных к службе. Но необходимость защищать собственный дом может превратить даже самого кроткого фермера в опасного врага, а этот голый камень был домом для многих из них. Люди Деорнота, направляемые теми, кто когда-то уже служил в армии, исполняли свой долг храбро — действительно очень храбро. Он только хотел бы, чтобы их ожидала хоть какая-нибудь награда, кроме предстоящей новой резни.
В это время по грязи зачавкали лошадиные копыта, и тихий разговор вокруг него замер. Деорнот повернулся и увидел группу всадников, спускающуюся по тропе, ведущей к лагерю. Первым среди них был высокий человек на каштановом жеребце; плащ его развевался на сильном ветру. Джошуа был готов выступить. Деорнот вздохнул, встал, махнув остальным своим людям, и схватил сапоги. Время витания в облаках прошло. Стараясь подольше оттянуть момент обувания, Деорнот пошел, чтобы присоединиться к своему принцу, все еще держа сапоги в руках.
Сначала второй день сражения не Принес с собой неожиданностей. Как и предрекал Слудиг, это была кровавая работа: грудь в грудь, меч к мечу. Когда солнце немного поднялось над горизонтом, лед уже покраснел, а там, где битва была потише, вороны уже приступили к своей страшной трапезе.
Уцелевшие в этой битве потом дадут ей много названий. Для Джошуа и его окружения это была осада Сесуадры. Для эркинландских отрядов Фенгбальда она звалась бой в долине Стефлода, для тритингских наемников — Битва Скалы. Но большинство вспоминавших этот день — а никто не мог вспомнить его без содрогания — называли ее Битва на стеклянном озере.
Все утро битва переливалась взад и вперед по ледяному рву Сесуадры, временное преимущество получали то одна, то другая сторона. Сначала эркингарды, помня о своем вчерашнем позоре, начали такую сильную атаку, что не сумевшие устоять защитники Сесуадры были отброшены к собственным баррикадам. Они были бы побеждены, если бы вперед не выехал Джошуа на огненном Виньяфоде с группой тритингов Хотвига. Это вызвало замешательство в радах эркинландеров, и они не сумели в полной мере воспользоваться своим преимуществом. Стрелы, старательно собранные Фреозелем и другими защитниками, целыми роями летели со склонов горы, и наряженные в зеленую форму гвардейцы вынуждены были отступить, выжидая, покуда у осажденных кончится запас метательных снарядов. Герцог Фенгбальд в развевающемся красном плаще ездил по чистому отрезку льда в середине озера, размахивал мечом и жестикулировал.