Пламя грядущего

В порыве расточительности Ричард не забыл и своих труверов. Каждый получил вознаграждение, и Дени, привыкший жить обещаниями, стоически подтянув пояс, стал обладателем пятнадцати марок серебром. Внезапно свалившееся ему в руки богатство настолько вывело его из равновесия, что он нанял к себе на службу менестрелем Гираута из Эврё.
Этот человек появился после взятия Мессины с новой арфой, беззаботно объяснив, что какой-то незадачливый горожанин ее потерял, а он подобрал добро. Он принес еще несколько памятных сувениров, добытых из того же источника: серебряный котелок, несколько брошей и колец, пару новых туфель, сарацинский кинжал с нефритовой рукоятью, инкрустированной перламутром, и чернильницу из слоновой кости, искусно выточенную, покрытую резными фигурками мифических животных, таких как слон и жираф.
Понс, желая немного подшутить над ним, сказал:
– Ты называл себя менестрелем. Ну так спой нам что-нибудь, а мы послушаем.
– Что угодно вашей светлости, – ответил Гираут, – любовную песнь, батальную песнь, веселый танцевальный напев?
Понс, с усмешкой взглянув на Хью Хемлинкорта, с которым они заключили небольшое пари по этому поводу, сказал:
– О нет. Я расположен послушать что-нибудь более величественное. Спой нам отрывок баллады о Гильеме, то место, где граф Вивьен ведет франков против неверных в первый раз.
– Хм… – Гираут с сомнением провел пальцем по струнам арфы. – Очень трудно вспомнить.
Потом он запел:
Он плащ пурпурный сдернул с плеч долой,
Подобно флагу привязал на пике верной —
И свежий ветер высоко над головой
Расправил знамя с золотой каймой.
И он вскричал: «Монжуа!» —
Старинный клич военный. [144]
– Вы именно это имели в виду? – спросил он после.
– Неплохо, – сказал Понс несколько удивленно.
Хью протянул сложенную горстью ладонь.
– Два денье, старик, – напомнил он Понсу.
– Спой нам какую-нибудь песню кого-либо из ныне живущих мэтров, – попросил Дени.
Менестрель кивнул и начал петь:
Я рыцарство явил во всей красе,
Притом любви постигнул тайны все,
Я преданнейшим был ее слугой,
И как под крышей дома рады мне,
Так ужас я внушаю на войне…
Он был вынужден замолчать, так как его голос потонул в раскатах дружного смеха. Это была одна из самых скромных и самоуничижительных песен Пейре Видаля, а сам Пейре сказал:
– Очень хорошо спето. Если бы я не был таким скупцом, я бы щедро одарил тебя.
Менестрель поклонился, оскалившись в ухмылке, как голодный волк.
– Все, что прикажете, достойные milites [145], – называйте любую песню по своему желанию.
Это превратилось в увлекательную игру: «Послушаем немного из „Ами и Амиля“, „Что-нибудь из сочинений графа Гильема де Пуатье“, „Ты знаешь: „Коль петь звучней, искусней, сладостней, нежней велит столь славной дамы власть…“ – Фолькета Марсельского?“ И всякий раз менестрель отвечал на вызов верным напевом и правильными стихами. Но что удивляло еще больше, принимая во внимание его грязную одежду и нерасполагающую внешность, так это его голос, который был чистым, безупречным, гибким и сладостным. Он закончил свое выступление, спев одну из аубад Понса, и вслед за ней: «Мила мне радость вешних дней, и свежих листьев, и цветов…» — сирвенту, которую Дени сочинил по заказу короля Ричарда. Потом он сказал:
– Благородные господа, прошу прощения, но горло у меня пересохло, а пальцы самую малость сводит судорога, а то я был бы счастлив петь для вас до конца зимы.
Они уразумели намек и вытащили парочку бурдюков вина, а когда с вином было покончено, Гираут, точно сторожевой пес, свернулся калачиком под навесом одной из палаток и проспал всю ночь. С тех пор он постоянно находился где-нибудь поблизости, ненавязчиво, но всегда под рукой, услужливо бегал с разного рода поручениями и оказался хорошим компаньоном, помогавшим скрасить долгие часы томительной скуки. Получив от короля деньги, Дени сказал Гирауту:
– Я буду платить тебе по одному пенни в день, кормить и одевать тебя. Ты будешь петь мои песни, а также любые другие, о чем я, возможно, тебя попрошу. Не знаю, как долго продлится твоя служба, но, с другой стороны, в жизни вообще нет ничего постоянного, особенно во время путешествия, подобного нашему. Тебя это устраивает?
– Вы увидите, что я способен на невероятную преданность, благородный господин, – ответил Гираут.
Он имел свои недостатки, не мог удержаться от воровства, но воровал очень неумело, и его всегда ловили и били. Понс избил его за кражу рубахи; Пейре Видаль избил его за то, что он выпил полбурдюка вина и долил туда воды. Хью безжалостно избил его за поползновение стянуть его шпоры. А Дени избил для его же собственного блага.
– Из-за тебя началась всеобщая драка на базаре в Мессине, потому что ты попытался украсть булку, – сказал он. – Неужели ты никогда не поумнеешь?
– Достопочтенный господин, – рыдал Гираут, – я просто порочный человек. Меня наказывали за мои грехи в Париже, Руане, Пуатье, Кельне, Вормсе, Генуе, Пизе и в двух сотнях других городов. Я ничего не могу с собой поделать.
– Ну так и нечего этим хвастаться, – сурово сказал Дени. – Постарайся исправиться.
Дени охотно прощал Гирауту его слабости, ведь именно благодаря менестрелю он встретился с Еленой, дочерью Франческо ди Гацци.
Он трудился над новой песней, сирвентой, которая должна была живописать и прославить союз двух королей, восхваляя их добродетель, побудившую их пренебречь своими земными королевствами, дабы защитить царство Божие и отвоевать для Господа вновь Его земли. Ричард намеревался устроить пышный рождественский пир в форте «Разгром Грека», и Дени надеялся, что по этому случаю ему представится возможность преподнести свое сочинение. Он завершил черновой набросок и теперь, когда до праздника осталось чуть более трех недель, хотел обсудить с Гираутом музыку. Он привык совершать уединенные прогулки по окрестностям, невзирая на опасность того, что мстительные крестьяне могут напасть на одинокого крестоносца, о чем Хью уже несколько раз предупреждал его. Он нашел местечко среди каменистых холмов приблизительно в миле к югу от Мессины, где сохранились руины древнего греческого храма. Туда он забирался и сидел, рассеянно глядя вдаль, на поросшую мхом гористую землю с островками низкорослых, узловатых деревьев, на сверкающую воду внизу и на темные, неясные очертания Калабрии у самого горизонта. Ему нравилось, что погода была теплой, как ранняя осень в Пуату, хотя уже почти наступило Рождество, и в своем одиноком убежище среди разрушенных колонн, под прикрытием гор он даже не чувствовал влажного, пронизывающего ветра, который иногда налетал с севера.
В тот день, заслуживающий отдельного рассказа, он взял с собой Гираута, посадив его на свободную лошадь. Они верхом проехали через холмы, поднимаясь все выше, а оставшуюся часть пути прошли пешком, держа коней на поводу. Они стреножили лошадей и оставили на террасе среди руин, а сами устроились на широкой пожелтевшей плите, согретой солнцем. Они потратили час или даже больше на песнь, и Гираут пропел ее, аранжируя на свой лад, к восхищению Дени. Они съели небольшой запас хлеба и сыра, который захватили с собой, и Дени лег на спину, заложив руки за голову и устремив взгляд в небо. Гираут пошел прогуляться, тихо напевая первые строки песни.
Дени погрузился в неглубокий сон. Его разбудил шум, услышав который он вскочил на ноги прежде, чем успел открыть глаза. Он слышал, как орал Гираут и второй голос, женский, выкрикивал проклятия. «О, Господи, – подумал Дени, – теперь он решил испытать радость в изнасиловании».