Обратная сторона вечности
— Признаюсь тебе, Фахид, что мне тревожно, как никогда.
— Брось, Хашум. Оставляю на тебя нашу прекрасную Шаризу, а сам двинусь наперерез варварам.
— Шуллат да хранит тебя и испепелит наших врагов. Я похлопочу о достойной награде спасителю страны и государя.
— Похлопочи, будь добр, — склонил голову Фахид.
Оба еще раз рассмеялись, но, будь Фахид хоть чуточку внимательнее, он бы заметил, что Хашум с натугой растягивает губы. Что Хашум боится.
Армия Сихема не выстояла и нескольких часов в бою против конных отрядов варваров.
Ничего вначале не сулило столь скорого и ужасного поражения. Фахид построил свои войска полумесяцем на левом, пологом, берегу Ленточки, готовясь взять в клещи приближающиеся полки танну-ула. Военачальник Сихема был несколько удивлен тем, что атакующие варвары не катились лавиной, как обычно поступают дикари, а двигались правильными прямоугольными построениями, как принято у конных рыцарей запада. Но он не придал этому особого значения: какая разница, как будут выстроены те войска, которые он собирается разгромить.
Был прекрасный солнечный день. На высоком небе не было видно ни единого облачка. Но в нем уже парили кругами птицы, невесть как учуявшие возможность поживиться. Фахид на всякий случай сказал, что это хороший знак для армии Сихема.
Как всегда, его конница стояла в центре, а правое и левое крыло составляли пешие полки. Конницей командовал он сам, а на правом фланге поставил своего старшего сына Алая, чтобы дать ему возможность отличиться в сражении. Левым флангом руководил старый и опытный полководец Тайзу — выходец из Джералана, с давних пор осевший в Сихеме после женитьбы.
Конные рыцари были одеты в кольчуги и высокие остроконечные шлемы, украшенные орлиными перьями, султанами из конских волос или металлическими копьевидными навершиями. Забрала на них были выполнены в виде закрытых масок на все лицо с прорезями для глаз и носа, отчего у всех воинов были бесстрастные, сверкающие на солнце лица, на которые было больно поднять взгляд. Это давало немалое преимущество в рукопашной битве. Пешие солдаты были вооружены длинными тяжелыми копьями с крюками на концах, которыми стаскивали с седел всадников, и тяжелыми шипастыми палицами, которые с легкостью крушили и латы, и кости. И пехотинцы, и конники свое дело знали, поэтому стояли спокойно, не двигаясь. И спокойно смотрели, как приближается к ним громада вражеских войск.
По знаку Фахида трубачи подняли длинные прямые трубы и протяжно затрубили, давая знак к атаке.
Конница ощетинилась копьями, приготовившись принять на себя первый и самый сильный удар, пока пехотинцы не возьмут атакующих в клещи и не нападут на них сзади. Все было продумано и не один раз испытано в мелких войнах. Но Фахида ждало разочарование.
С самого начала что-то пошло не совсем так, как обычно. Во-первых, варвары не врезались с ходу в боевые порядки сихемских войск, а замедлили движение и стали быстро перестраиваться на ходу. Командовал ими гигант на черном коне. Он был хорошо заметен благодаря своему исполинскому росту и золотому венцу с драконьими крыльями, полыхающему огнем.
Самаэль сразу понял, какую ловушку подготовил ему противник. Надо сказать, что она показалась ему крайне примитивной, но он решил не заглядывать вперед, а разбираться с тем, что видит перед собой. Быстро развернув своих телихинов конных лучников — так, чтобы они вышли прямо в бок правого крыла противника, урмай-гохон коротко рявкнул приказ, и воины начали сыпать стрелами.
Принято говорить, что от вражеских стрел небо потемнело. Это действительно было так — пехота Сихема, не защищенная тяжелыми доспехами, вооруженная копьями, которые мешали ей быстро передвигаться, увидела, как посерел день. Их буквально выкашивали меткие стрелки-телихины, чрезвычайно подвижные на своих послушных, вышколенных конях. Они управляли скакунами прикосновением колен, движением стопы, а узду наматывали на высокую луку седла. Длинные луки с тройными тетивами одновременно могли стрелять тремя стрелами, и жертва наверняка бывала поражена.
Расстреливали прицельно — в первую очередь офицеров, гонцов, трубачей, которые передавали сигналы. Потом уже обычных солдат.
Опешивший Фахид промедлил совсем немного, но промедление это было смерти подобно. Когда он скомандовал коннице идти в атаку, защищая свою пехоту, то допустил грубейшую ошибку, как человек, который, торопясь и спотыкаясь, двигается медленнее, чем ровно идущий.
Конница ринулась на телихинов, но Самаэль ждал этой минуты. Во главе большого отряда чайджинов-меченосцев он преградил ей путь в узком месте, где река делала крутой поворот и изгибалась петлей.
Фахид лицом к лицу столкнулся с так называемыми варварами и их урмай-гохоном. Он понял, что слово «варвары» неприменимо к народу танну-ула, а урмай-гохон Самаэль если и уступает такому полководцу, как Зу-Л-Карнайн, то на голову превосходит военачальника Фахида. Как боец и как стратег.
Его собственная пехота — левый фланг — беспомощно топталась сзади, не в состоянии помочь своим рыцарям, а спереди их уже крушили могучие, закованные в латы, прекрасно тренированные воины. И на всех наводил ужас полуобнаженный гигант в золотом венце…
Все было закончено в считанные минуты — чайджины проявили чудеса ловкости и умения владеть мечом, пехота Сихема бежала с такой скоростью, что ее было трудно догнать даже верхом; длинные копья с крюками, столь хорошо зарекомендовавшие себя в боях с конницей, так и не были пущены в дело.
Во время боя урмай-гохона постоянно окружали отборные телохранители-багара. Их можно было узнать по алым султанам на шлемах.
— Хашум! — капризно протянул государь Аламжи. — Хашум! Здесь дурно пахнет!
В прекрасном дворце действительно витали странные, чтобы не сказать больше, запахи, непривычные сановному обонянию. На дворцовой площади расположились многочисленные беженцы — в крепости не хватало места. Хорошо еще, вдоволь было еды и воды, но никто не мог себе и представить, что в конечном итоге придется отсиживаться за стенами Файшана, как в гнезде, под которым кругами ходит свирепый и голодный хищник.
Шел двенадцатый день осады.
Хашум тяжело переживал гибель своего друга и брата — Фахида. Даже расстался по этому поводу с красавицей Шаризой, которая до смерти успела надоесть ему своими страхами и слезами.
Еще тяжелее он переживал гибель армии Сихема — прекрасно организованной, вооруженной и обученной. И, как умел, клял себя за недальновидность и излишнюю уверенность. Он и предположить не мог, что пришедшие из диких степей люди смогут противостоять цивилизованной регулярной армии. Он дал себя убедить в том, что государство находится в полной безопасности, потому что сам хотел в это верить. И за это неуместное для политика желание и расплачивался сейчас.
— Хашум! Что нам делать?
— Пытаться снестись с аитой государь. Иначе варвар сможет принести немало горя нашей стране.
— Нет! — рявкнул Аламжи.
И Хашум с удивлением на него воззрился. Государь Аламжи был женоподобным слизняком, не имеющим ни убеждений, ни мнений, ни принципов. Он спал с женщинами, потому что был мужчиной, ел, потому что ему готовили вкусную пищу, и правил государством, потому что это нравилось ему больше, чем подчиняться. В сущности, его правление сводилось к тому, что он как попугай повторял то, что нашептывал ему в оба уха первый министр. Проявление каких бы то ни было мыслей, суждений и четкое их выражение были просто невозможны, если речь шла о нынешнем государе Сихема. Вот почему Хашум решил, что ослышался.
— Государь, — начал он осторожно и вкрадчиво, — видимо, государь плохо меня услышал. Я предложил ему снестись с императором Зу-Л-Карнайном и обрисовать ему картину нашествия с тем, чтобы аита понял, что здесь затронуты не только интересы Сихема, но и его собственные.
— Я не хочу обращаться за помощью к этому юнцу!
— Какая разница, божественный? — буквально пропел Хашум.
А про себя подумал: "Верблюд смердящий!"