Голубая кровь

– Вы убиваете тех, кто слабее, тех, кто мудрее, тех, кто лучше. Вы убиваете за не одинаковость, за красоту, за силу, за слабость… За что вы не убивает люди?
Камень попал ему в живот, и старик согнулся Тут же второй булыжник угодил в голову.
Он выпрямился, пошатываясь. Кровь стекала на светлые одежды и бороду, но он не обращал на это внимания.
– Вы убиваете за слова и за молчание, за инакомыслие и за отсутствие мысли. Вы уничтожаете все, что вам не покоряется, и охотно истребляете покорившихся. Вы приносите своим богам кровавые жертвы! Люди – а есть ли смысл в вашей жизни? Имеете ли вы право по-прежнему владеть Рамором? Может, чудовища, которых вы так ненавидите, потому что боитесь полюбить, – достойнее вас?!
Толпа взвыла.
Птицы, цветы, солнце. Бабочки.
– Сжечь его! – крикнул истеричный женский голос, и нестройный хор подхватил:
– Сжечь! Сжечь!
Никто даже не задумался, почему именно костер…
Они соорудили его необычайно быстро – этот первый в истории Газарры костер, на котором должны были сжечь живого человека.
Быстро очистили невысокое фруктовое дерево от ветвей и к истекающему сладкой древесной кровью стволу прикрутили цепями старика. Наносили поленьев, вязанок соломы. Кто-то ткнул в эту гору факелом, и она вспыхнула.
Птицы метались над горящим деревом, и те ветви и листья, до которых не дотянулись люди, упорно не желали чернеть. Они были зелеными. И цветы падали и падали из безбрежной синевы неба.
– Опомнитее-есь! – кричал старик, но его крик постепенно переходил в истошный вопль.
Они стояли вокруг костра: горбоносый, воин в плаще, каменный исполин, ослепительно красивый юноша с вьющимися огненными кудрями и прозрачный гигант в ледяной короне и плаще из пара. 
– Ты так цeнил их жизнь, что думал, они ее тоже ценят? – насмешливо спросил горбоносый. – Тебя никогда не смущало, что Рамором правим мы с Суфадонексой, а не ты с Каббадаем? Люди любят смерть… 
– Я сделал то, что должен был сделать очень давно, – простонал старик. 
– Каково это – испытывать боль? – спросил воин. 
– Ты скоро узнаешь, – ответил молодой голос. 
Слепой юноша добрался наконец до края горизонта и теперь шел на жар костра. 
– Нет! – крикнул старик. – Не надо! Так еще больнее… 
– Каково это – потерять силу? – насмешливо спросил Ажданиока. 
– Ты скоро найдешь ответ на свой вопрос, – безжизненным голосом молвил слепой Данн. 
– А что ты знаешь без своих жребиев? – расхохотался Ягма. 
– Они мне больше не нужны, – сказал бог Судьбы. 
– Убей меня, – попросил Лафемос. – Это слишком больно… 
Люди на площади как завороженные смотрели на старика, корчащегося в пламени. Он испытывал страшную боль, но не умирал. И огонь не желал поглощать его плоть, и цветы падали, и ветер погонял клочья жирного черного дыма – так людям было очень хорошо видно, что происходит…
– Ты сам цеплялся за свое бессмертие, – сказал Ягма, распахнув мерные крылья. – Получай его. Наслаждайся. 
– Ты любил людей и цветы, – произнес Ажданиока. – Наслаждайся и радуйся. 
Жрец Суфадонексы вынес на позолоченном шесте священную реликвию – череп чудовища – и под восторженный вой толпы бросил ее в огонь.
– Ты хотел воссоединиться с аухканами, – усмехнулся Улькабал. – Что ж, будь по-твоему. 
– Смерти! – простонал Лафемос. 
– Это будет долгая смерть, – притворно посочувствовал Ягма. – Тебя может убить только такой же бессмертный, как и ты. А мы не станем поднимать руку на нашего возлюбленного отца. 
– Я не вижу, – прошептал Данн. – Прости! Я ничего не вижу… 
– Мальчик мой! – закричал старик… 
Прискакал ко дворцу встревоженный эстиант и стал требовать, чтобы его немедленно провели либо к царице, либо к таленару Кайнену. Дескать, что-то непонятное творится на площади у храма Ягмы и он обязан доложить своим повелителям.
Что там? – спросила Аммаласуна, появлясь на верхней площадке мраморной террасы.
– Там старик какой-то подстрекал народ отказаться от войны, но его схватили и стали жечь на костре, – растерянно ответил молодой воин.
И было непонятно – он одобряет толпу или осуждает ее.
– Только смуты нам не хватало! Подать коней!
Таленар Кайнен, прорицатель Каббад и сотня воинов (на всякий случай – кто знает, что происходит в городе) вызвались сопровождать царицу. На площади перед храмом Ягмы горел костер. Раньше тут стояло чудесное фруктовое дерево, однако его больше не было – ободранный израненный ствол служил столбом, к которому был привязан казнимый. Сам он являл собой жуткое зрелище: наполовину обгоревший, в каких-то жалких лохмотьях на почерневшем от огня теле – не разобрать, где клочья кожи, а где прилипла обгоревшая ткань… Ни волос, ни бровей, ни ресниц. Лицо покрыто кровавыми волдырями. Они вспухают, лопаются, жидкость шипит от невыносимого жара, и снова вспухают волдыри…
Он не мог оставаться живым в этом аду. Но оставался.
Пламя ревело и гудело, обдавая людей смертоносным дыханием.
Толпа бесновалась вокруг костра, и даже вмешательство сотни царских телохранителей ее не слишком остудило и успокоило.
Из бездонного голубого неба падали и падали Душистые цветы, и пели птицы.
Кайнен спрыгнул с коня и побежал к огню. Под ногами хрустнули, ломаясь, узорчатые ножны, ни-гда не знавшие меча.
Следом бежал Каббад.
Уна застыла на коне, широко открытыми глазами глядя на происходящее. Она едва сдерживалась, чтобы не приказать воинам убивать собственных граждан.
На происходящее равнодушно-удовлетворенно взирали жрецы Ягмы и Суфадонексы.
– Глагирий! – не веря своим глазам, завопил Кайнен.
Старец уставился на него кровавыми пустыми глазницами:
– Смерти! Это очень больно…
Аддон скорее угадал, чем понял его. Сгоревшие губы не повиновались более своему хозяину.
/Как же он остался жив? Это несправедливо!/ 
Таленар выхватил меч и замахнулся, чтобы нанести единственный, самый точный и милосердный удар. Но кто-то удержал его руку.