Следствие считать открытым
— Наверное, тяжело видеть, как твои родственники чуть ли не купаются в золоте и почестях, а самому при этом думать, как завтра добывать хлеб насущный. И всю жизнь скрывать свое настоящее имя…
— Вот только не надо меня жалеть! Я сделал себя сам, я жил так, как пожелал, и получил от жизни то, что хотел, — сплошные приключения. Жаль, последнее, самое интересное, завершить не удалось… Надеюсь, что когда-нибудь потом, там, наверху, ты расскажешь мне финал этой истории?
— Конечно, расскажу. Во всех подробностях. А пока — спасибо за то, что ты был со мной в самые опасные минуты.
— Тебе спасибо — за то, что эти минуты у меня были… Извини, я почти уже тебя не слышу… Прощай.
Вот и все. Остался я один-одинешенек, с двумя мертвыми друзьями на руках. У меня даже заступа нет, чтобы их похоронить. Но есть костер — мой праздничный вечерний костер. Теперь он станет погребальным. Так заканчивают свой путь лишь великие герои.
Штыря… нет, Лорана, я донес легко, а вот с Таниусом возникли проблемы — каждый шаг вверх по откосу давался мне с большим трудом. Когда я все-таки добрался до костра, в глазах мерцали россыпи разноцветных кругов. Опять мне нездоровится, причем болезнь навалилась как-то внезапно — с каждой минутой лицо наливалось огнем. Увы, лечить меня было уже нечем и некому — флакон со спасительной «здравницей», зажатый в холодной руке Лорана, был совершенно пуст.
Мощный столб пламени выплеснулся из самодельного крематория и устремился в небеса. Ночь, луна, я провожаю в последний путь своих друзей. Так завершается день моего рождения — проклятый, ненавистный день, на исходе которого умерла душа Мельвалиена Райена. Хочется плакать, но слез нет. Хочется выть на эту глупую луну, но в горле пересохло, а вода — только в озере. Хотя что мне сейчас вода — где-то у меня было полбутылки лекарства от горя. Миррон ее не допил тогда…
Дрожащими руками я сорвал оплетку, выдернул пробку и одним захлебывающимся судорожным глотком выпил все, что было внутри, не почувствовав ни вкуса, ни запаха. Потом широко размахнулся и забросил пустую бутылку далеко в озеро. Она описала высокую дугу, вспыхнула в лунном свете и падающей звездой упала в воду.
Тупо наблюдая за ее стремительным полетом и падением, я наткнулся на темное пятно, медленно приближающееся к берегу. Что это… А, точно, это лодка Беллианы. Похоронный костер стал для нее сигналом. Только что я ей теперь скажу?
Забросив свой мешок на плечо, я сделал шаг к берегу и тут же упал навзничь. Еле-еле поднявшись, я почувствовал, как меня шатает, словно былинку на ветру. Перед глазами все поплыло, и я с трудом удержался на ногах.
«Надо дойти до берега, Валиен. Надо дойти. Ты должен дойти. Твои друзья отдали свои жизни для того, чтобы ты дошел…» — повторял я себе, словно заклинание, шаг за шагом переставляя ставшие непослушными ноги.
Вот она, кромка воды — тонкая грань между узкой полоской света и великой темнотой. На ней стоит лодка-плоскодонка. Черная, похожая на… гроб? А в лодке стоит высокая неподвижная фигура в черном. Беллиана? Нет, кто-то другой…
— Мне надо на тот берег, — вымолвил я онемевшими губами и заплетающимся языком. — Мне очень надо…
— Плата за перевоз — сто монет, — прошелестел в моей голове тихий бесстрастный шепот.
— У меня нет денег.
— Нет денег — нет перевоза. Прощай.
У меня есть одна монета — серебряный пятак, подаренный Клариссой на счастье и спрятанный в моем каблуке. Это — мой талисман, моя удача, моя связь с родиной. Но выбора у меня нет.
— Подожди! Пять марок равны ста цехинам. Возьми их и быстрее вези меня к архимагессе Беллиане, пока еще есть кого везти.
— Если бы ты знал, чем расплачиваешься… — прошуршало в моем мозгу.
Я перевалился в лодку, вынул монету и протянул фигуре в черном, одновременно пытаясь увидеть ее лицо. Но в этот момент силы окончательно оставили меня. Ноги подкосились, звездное небо метнулось в глаза, и я упал лицом вперед, прямо в темноту. Мимо меня проносились секунды, годы, тысячелетия, а я все падал и падал, и это падение в никуда продолжалось вечно — потому что у бесконечности не бывает дна…
Йошкар-Ола, 2000—2002 гг.