За чертой

Стрейф (в бешенстве).  Тощая сука! Мерзкая тощая сука!
Тишина. 
Синтия. Всем все равно, Китти. Мы поедем домой и не пророним по дороге ни слова. Но, может быть, мы хотя бы начнем прозревать? Задумаемся наконец о той адской бездне, что так страшит нас?
Милли в ярости. Она говорит с негодованием, готовая вот-вот расплакаться. 
Милли (от автора).  От отчаяния и позора Стрейф закрыл глаза. Мне хотелось взять его за руку, но я не решилась. Молсиды явно не приняли всерьез бредни Синтии, но мы не могли сделать вид, что ничего не случилось. После того, что она тут наговорила, все рухнуло, всему пришел конец. Я готова была наброситься на нее, выколотить из нее дурь, но, разумеется, сдержалась. Я почувствовала, как к глазам подступают слезы, и увидела, что у Декко дрожат руки. Он очень ранимый, хотя и носит шутовскую маску. Его глубоко оскорбило то, что Синтия сказала о нем. Не скрою, и мне не слишком приятно было услышать, что я порочная. Как же мне хотелось замахнуться и ударить ее.
Снова слышен звон посуды и гул голосов.  
Милли. Синтия, пошатываясь, побрела из гостиной, но никто из нас не тронулся с места. Я знала, все будет так, как она сказала. Мы вернемся домой и никогда больше не приедем в эту страну, которую полюбили. Я знала, Синтию так и не увезут в синем фургоне, – это был бы слишком простой выход для всех нас. Стрейф благородный, он не бросит жену. При этой мысли у меня сжалось сердце и слезы обожгли глаза. Пусть бы Синтия, пусть бы она поскользнулась и упала в море или даже сама утопилась – все равно. Со стола убирали последнюю посуду, и страшные видения, рожденные в больном бреду Синтии, обступали нас: графы, спасавшиеся бегством, голод, пришельцы, пустившие корни в чужую землю. И дети, что стали убийцами.
Голос Милли звучит под шум моря. Сначала это мягкий шелест волн, набегающих на песок. Постепенно рокот моря нарастает, становится все тревожнее, и, когда Милли замолкает, слышен только рев бушующей стихии, с грохотом обрушивающейся на скалы. Внезапно наступает тишина.  
Конец.