Жизнь честных и нечестных

— Пап Палыч, вам известно, как давно это было?
— Расстались они полгода назад. Родители думали, что все между ними кончено. А они, оказывается, тайно продолжали встречаться, вот и в Москву вместе ездили.
— Пал Палыч, я его освобожу. Давайте сегодня встретимся в изоляторе, заодно я с Бесовым познакомлюсь. Часов в пять; займете мне кабинетик?
— Господи, конечно; я прямо сейчас туда поеду! Ему можно сказать?
— Пока не надо.
Распрощавшись со своим телефонным собеседником, я некоторое время переваривала полученные сведения. Оч-чень интересно! Насколько я понимаю, брошенная Наташа — хороший материал для подставы.
И если предположить, что женское сердце горит ненавистью, а тут появляется некто, предлагающий хорошую возможность отомстить… И всего-то надо — прокатиться в Москву на халяву, создать в гостинице впечатление, что она приехала с мужчиной, и показать охраннику фотографию Сергея, чтобы тот потом смог его узнать. Говорят же, что нет страшнее врага, чем брошенная женщина.
Но Горюнов-то! Если это придумал и провернул он, — аплодирую. Неужели он способен на такую тонкую оперативную комбинацию? Не в лоб, а через сомнение, чтобы следователь якобы своим умом до всего дошел и подтверждение неискренности Бесова получил сам! Да, похоже, я Толика недооценивала!
Какой там фанфарон! Сейчас я готова была поверить во все его рассказы об оперативных викториях…
Телефон зазвонил так неожиданно, что я чуть не свалилась со стула. И еще большей неожиданностью зазвучал в трубке голос мужа, сухой и неприязненный:
— Можешь возвращаться домой, я ухожу. Если в течение часа ты сможешь приехать домой, обсудим развод. Скажи, что нужно подписать, я подпишу.
— Хорошо, я приеду, — проговорила я; в горле пересохло, закололо сердце, а уж про душу и говорить нечего.
Подумав, что как раз успею заехать домой, а оттуда — сразу в изолятор, я быстро напечатала постановление об изменении Бесову меры пресечения (отпустить его подчистую мне все же духу не хватило — а вдруг я погорячилась: черт его знает, может, он каким-нибудь боком при делах), засунула в сумку необходимые бумажки, фотографию, запечатлевшую Бесова с любовницей в Москве, и выбежала из прокуратуры,
Игорь ждал меня дома. Свои вещи он собрал в две сумки, сухо, сквозь зубы, поставил меня в известность, что поживет пока у отчима, алименты
Будет передавать мне, через маму, с ребенком будем видеться поровну, — и все слова, которые я могла бы сказать, застряли у меня в горле. Вот и все…
Бросив сумку на стол так, что из нее высыпалось все содержимое, я села на диван, закрыла руками лицо и заплакала, горько-горько. Ведь хотела в душе разрыва с мужем, а когда получила то, что хотела, — стало страшно. И плохо. Да нет, не разрыва я хотела, а избавления, расставания — слово не находилось…
— Откуда у тебя эта фотография?!
— Что? — оторвала я мокрые ладони от заплаканного лица.
— Я спрашиваю, откуда у тебя эта фотография? Это я делал монтаж, но для установщиков. Как она к тебе попала?!
Все-таки муж мой рехнулся на деятельности своего учреждения. Даже в момент последней встречи с женой его смог взволновать подрыв режима секретности. В руках он вертел снимок с Красной площади.
— Так это монтаж?!
— И довольно грубый — видишь, освещенность ; мужской и женской фигур разная, смотрят они в разные стороны, а такое редко бывает на профессиональном снимке: смотрят либо друг на друга, либо оба в объектив, а тут девица в объектив, а он на птичек. Я парня добавил, а девица на фотографии была.
— А компьютерный код на обороте фотографии как же сохранился?
— Ну, Швецова, это элементарно делается в лабораторных условиях.
— Спасибо тебе, Игорь! — с чувством сказала я. — Ты очень хороший специалист!
— Не заговаривай мне зубы, Швецова, — злобно сказал он, и я поняла, что пора уносить ноги.
— Спасибо тебе еще раз, но честно скажу, что не хочу здесь оставаться. Пока мама с Бегемотиком на даче, поживи здесь, а я у Машки. Мне так спокойнее будет, ладно?
— Это твое дело, Швецова, — сухо сказал он. — Я ухожу, а ты живи, где хочешь. Если дома не живется, — пожалуйста, ты уже свободный человек. Шляйся где хочешь, воспитывать тебя некому.
И мне опять захотелось бежать от него как можно дальше.