Зверь

Зверь Арконы боролся отчаянно, пот градом стекал по его побелевшему красивому лицу, а губы шевелились в беззвучном проклятии. Казалось, он уже ощущал ледяное дыхание бездны. Навий мир Чернобога был чужд сыну Перуна. Настолько, что в попытке спасения он готов был, подобно утопающему, ухватиться за соломинку.
Герман увидел глаза Машкиного сына, устремленные на него. Это были страдающие глаза. Человеческие. И тогда Воронин выстрелил. Выстрелил прямо в поросшую волосом, тянущуюся сквозь века лапу, смявшую алую розу и вцепившуюся длинными ногтями в живую плоть. Рука дрогнула, разжалась, а Воронин вдруг ощутил всю силу ненависти уязвленного бога. Почти теряя сознание, Герман швырнул в волосатую руку черную фигурку распластавшего крылья ворона. Просто от страха. Просто потому, что больше нечего было бросать в раскрывшийся зев чужого мира. Велес закричал, но уже не от ярости, а от боли. Проступающий над головой Германа лик исказила гримаса, рука, поймавшая страшную игрушку, стала чернеть на глазах и вдруг рассыпалась прахом. А следом пропал и жуткий лик Чернобога. Врата времени вновь сомкнулись, и Воронин надеялся, что сомкнулись они навсегда.
– Не ожидал, – услышал Герман негромкий голос. И не сразу понял, что этот голос принадлежит Машкиному сыну.
Зверь Арконы шагнул к Светлане, неподвижно лежащей на мраморных плитах, и подхватил ее на руки. В опустевшем храме царила мертвая тишина, и только слышно было, как тяжело дышит забившаяся в угол Василиса Радзинская.
– Рок и судьба. Теперь твой рок и твоя судьба.
Герман не сразу понял, что эти слова Машкиного сына предназначены ему, а когда понял, то едва нашел в себе силы для вопроса:
– Почему?
– Потому что ты сам вызвался нести страшную ношу.
Камень вдруг вспыхнул нестерпимым для глаз огнем, но Воронин все-таки увидел, как Зверь Арконы сделал свой последний в этой жизни шаг, держа на руках драгоценную ношу. Жертвенный костер угас через минуту. Но ни Машкиного сына, ни Светланы в центре круга уже не было. Как не было там и камня, вынырнувшего из таинственных глубин то ли земли, то ли неба. А на месте камня лежали алая роза и черный ворон. Цветок и небольшая, сделанная из неизвестного материала фигурка, оказавшаяся неподъемной для руки Чернобога. Зато Воронин без труда поднял и амулет, и цветок. Двусмысленный дар ушедшей в небытие загадочной Гипербореи.
– Цел? – спросил Иванов, неслышно подошедший сзади.
– Как видишь, – усмехнулся Герман. – А что с людьми?
– Вроде все живы, – вздохнул Георгий, – сейчас ими занимаются врачи.
– А Макс?
– Немец потерял много крови, но жизнь его вне опасности. А вот Васильев умер, сердце остановилось. И, как мне кажется, остановилось уже навсегда.
– Помоги Радзинской. Не каждой самозваной жрице дано безболезненно пережить встречу с богом.
Воронин вышел из храма и вдохнул свежий ночной воздух полной грудью. Небо было усыпано мириадами звезд, но он твердо знал, что одна из них сегодня погасла. Быть может, самая яркая из тех, что когда-либо сияли над Русью.