Повести и рассказы

– Довольно, Аниса, по ножевому острею ходить.
На волоске повисла наша хитрость.
И вдруг на Анисе телеграмма:
– Буду по первому пароходу. Встретить вышли приказчика с женой.
– Что, Санюшка, дале хитрить да прятать али расставанье приходит?
– Аниса, убежим со мной!
– Возьмешь, дак…
– Я бы с первых ден. Да некуда взеть-то! Везде кошелек спросят.
– Саня, я тебе все ише нать?
– Век будешь нать, Аниса!
– Велико ты слово сказал… Теперь бежи, купи вина корзину. Половина коньяку, другу – рому норвецкого. Сам-от завтра будет, срядим встречу на радостях, а там увидашь…
Утром хитра баба спровадила настоящу-ту кухарку в гости на три дня, а к пароходу вышла с Санькой. Старик не здоровается:
– Зачем сама? Где его жена?
– Прихворнула, ко своим отпросилась.
Молча пришли к Анисы в номер… Цветы, закуски, салфетки, бутылки в четыре ряда. Старик хлопнул стаканчик-другой и отмяк.
– Ну, поздравляю тебя, любезный, с законным браком. Бабу свою завтра же мне предъяви. А пока выпьем.
Рюмка за рюмкой, дорогой гость песню запел. Три дня его поили. И когда в лежку лег да кокушкой закуковал, Аниса говорит:
– Он, таков, ден пять проживет. Я за кухаркой побежу, ты чемодан увязывай. Корабли на Русь по утрам уходят.
Управились. Наказывают девчонке:
– Хозяин заболел, наблюдай его, не отходи. Мы по торговому делу дня два проездим. Вот деньги, хватит на поправку.
На катере к утру добрались до города. В тот же день сели на русское судно. Саня ни праха не дозволил Анисе с собой взять:
– Оставь куфману эти часики да браслетки, шляпки да гаржетки. В Архангельске я у корабельного строения кряду работу добуду.
И таким побытом в радости угребли на Русь.
Ни Санька, ни Аниса наперво не показались своей родне. Он с парохода побежал на Соломбальские верфи, к корабельщику Конону. Сразу получил работу и квартиру.
Потом и у своих побывали Саня и Аниса. Никто слова поперечного не посмел нанести.
Эту пору так радовался Санька, что и времени на сон тратить жалел.
В солнечную ночь плывет с Анисой под парусом, сам все рассказывает:
– К этому берегу, Аниса, я лета два ходил, тебя караулил… Под этой пристанью, Аниса, я однажды ночь просидел, тебя с гулянья дожидаючи, весь от дождя перемок…
Володька Добрынин 
У Архангельского города, у корабельного прибегища, жила вдова Добрыниха с сыном. Дом ей достался господский, да обиход в нем после мужа повелся сиротский. Добрыниха держала у Рыбной пристани ларек. Торговала пирогами да шаньгами, квасом да кислыми штями. Тем свою голову кормила и сына Володьку сряжала.
Володька еще при отце вырос и выучился. Кончил немецкую навигацкую школу. Знал языки и иные свободные науки. Как отца не стало, он связался с ссыльными. Они уговорили Добрынина поставить к себе в подполье типографию – печатать подкидные листы против власти и против царицы Катерины.
Володьке эта работа была по душе. Он стоял у станка, остальные пособляли.
И случилось, что один товарищ поспоровал с ними и донес властям. А полиция давно на Добрынина зубы скалила, ногти грызла.
Однажды заработались эти печатники до ночи. Вдруг сверху звонок двойной – тревога. Ниже подполья подвал был с тайным выходом в сад. Володька вывернул аншпугом половицу:
– Спасайтесь, ребята!… Лезь в тайник! А я останусь. Все одно человека доискиваться будут. Не сам о себе станок ходит…
Товарищи убрались, и только Добрынин половицу на место вколотил, полиция в двери:
– Один ты у станка?
– А что, вам сотню надо?
Повели Володеньку под конвоем.
Дитятка за ручку, матку за сердечко.
Плачет, как река течет. А сын говорит:
– Не плачь, маменька! За правое дело стою смело.
Конвойный рассмехнулся:
– Какое же твое правое дело, мышь подпольная?
Володька ему:
– Ничего, дождемся поры, дак и мы из норы.
Его отдали в арестантские роты, где сидели матросы.
Близ рот на острове жил комендант. Дочь его Марина часто ходила в роты, носила милостыну. И сразу нового арестанта, кручинного, печального, оприметила, послала няньку с поклоном, подошла сама с разговором.
Бывало, за ужином отцу все вызвонит, что за день видела да слышала, а про Володьку неделю помалкивала. До этой поры, до семнадцати годов, не глядела на кавалеров, а Добрынин сразу на сердце присел. Раз полдесятка поговорила с ним, а дальше и запечалилась. От няньки секретов не держала, – старуха не велела больше в роты ходить, молодцов смотреть.
Отец Маринин, как на грех, в это время дочери учителя подыскивал. Люди ему и насоветовали Володьку:
– Не опущайте такого случая. Против Добрынина мало в Архангельском городе ученых. Молодец учтивой и деликатной. Суд когда-то соберется. До тех пор ваша дочь пользу возьмет.
Не хватило у Маринки силушки отказаться от учителя. Зачал Володька трижды в неделю ходить к коменданту на квартиру. Благодарно смотрел он на ученицу, но почитал ее дитятею.
Дни за днями пошли, и внимательная ученица убедилась, что глаза учителя опять рассеянны и печальны. Люто и ненавистно Володьке возвращенье в роты. Уж очень быстролетные часы свободы. О полной воле затосковал. Бывало, придет, рассмехнется, а теперь – как мать умерла у маленького мальчика.
Нянька спросит по Марининому наученью:
– Опять видна печаль по ясным очам, кручина по белу лицу. Что-то от нас прячешь, Володенька.
– Ох, нянюшка, думу в кандалы не забьешь!
Лету конец заприходил. Скоро суд и конец Марининому ученью.
Смотрит бедный учитель в окно. Не слышит, что читает девочка. За окном острова беспредельная ширь устья двинского, а там море и воля.
Нянька говорит:
– С вашей читки голову разломит. Вышли бы вы, молодежь, на угор.
Володька говорит:
– Меня вдаль караульны не пустят.
– С лодкой не пустят, а пеших не задержат, кругом вода.
Пришли на взглавье острова. Под ногами белые пески, река в море волны катит, ветер шумит, чайка кричит.
Нянька толкует:
– Сядем этта. Солнце уж на обеднике, а в окурат в полдень от города фрегат немецкой в море пойдет. Матросы сказывали. Подождем, насмотримся. Вишь ветер какую волну разводит… Володя, почто побледнел?