Мемуары-Лабиринт]

Как я уже говорил, Борман и Гитлер были антиподами. Но на одного человека, о котором я уже рассказывал, Борман очень сильно походил, как внешне, так и своим характером. Этим человеком был Мюллер. Из-за удивительного превращения, которое претерпел однажды этот человек, я еще раз должен вернуться к рассказу о нем.
Когда я писал о «Красной капелле», то упомянул, что Мюллер уже в то время таил заднюю мысль постепенно отдалиться от борьбы с советской разведкой. В начале 1943 года, когда в Берлине-Ваннзее, проходила конференция всех наших полицейских атташе, работавших за границей, Мюллер неожиданно предложил мне побеседовать с ним. Меня это вежливое предложение тем более поразило, что я тогда уже давно находился с ним в открытой вражде.
«Я постоянно думаю, — начал он, — какие мотивы и духовные причины лежали в основе предательств, совершенных членами „Красной капеллы“. Разве вам самим неизвестно, — спросил он, — что советское влияние на западе Европы опирается не только на рабочих, проникнутых коммунистической идеологией, но и охватывает интеллигентные слои западных народов? Я считаю, что это явление неизбежно порождается обстоятельствами нашей эпохи, и оно может стать очень распространенным, поскольку наша западная культура страдает духовной индифферентностью. Я имею в виду при этом и идеологию Третьей империи, так как национал-социализм — всего лишь разновидность навоза в этом интеллектуальном болоте духовной неуверенности, порождающей политический нигилизм. В противоположность этому мы видим, как в России неумолимо растет единая духовная и биологическая сила. Она, преследуя далеко идущие цели материальной и духовной мировой революции, сообщает Западу, энергия которого падает, своего рода положительный электрический заряд».
И эти слова произносил человек, который, служа национал-социалистской Германии, систематически и самым безжалостным образом боролся с коммунизмом во всех его проявлениях!
Мюллер, с покрасневшими от вина глазами, откинулся в кресле и несколько секунд разглядывал свои толстые, мясистые ладони. «Видите ли, Шелленберг, — продолжал он в саркастическом тоне, — я — выходец из низов, и пробился с самых низших должностей в результате упорного труда. Вы же принадлежите к интеллигенции, которая примкнула к иному для нее миру. Я вот думаю о некоторых людях из „Красной капеллы“ — о Шульце-Бойзене или Харнаке. Они тоже были людьми из вашего мира, но они были людьми совсем другого сорта — они не цеплялись за полумеры, а были настоящими прогрессивными революционерами, которые всегда искали окончательных решений и оставались верны своим убеждениям до самой смерти. Того, к чему они стремились, национал-социализм, склонный к различного рода компромиссам, просто не мог им дать, в отличие от идеологии коммунизма. Национал-социализм не смог переделать высшие слои нашей интеллигенции, проникнутой туманными и неясными идеями, и вот в этот-то вакуум и устремляется теперь коммунистический Восток. Если мы проиграем войну — причиной нашего поражения будет не столько военная мощь русских, сколько духовные возможности руководящей прослойки нашего общества. И дело тут не в самом Гитлере, а в тех, кто окружает его. Если бы фюрер с 1933 по 1938 годы прислушивался ко мне, он бы прежде всего провел основательную и беспощадную чистку своего аппарата и не позволял бы командованию вермахта дурачить себя».
Его возбуждение все росло. Чего, собственно, добивался Мюллер, куда он клонил? Он торопливо выпил свой стакан и злобно уставился перед собой. А я в этот момент вспомнил о других словах, которые он сказал мне незадолго до нашей беседы: «Нужно загнать всю интеллигенцию в рудники и взорвать их к чертовой матери». Я уже собрался уходить, когда Мюллер снова заговорил: «Я не вижу для себя выхода, но все больше склоняюсь кубеждению, что Сталин стоит на правильном пути. Он неизмеримо превосходит западных государственных деятелей, и если уж говорить начистоту, нам следовало бы как можно скорее пойти с ним на компромисс. Это был бы такой удар, от которого Запад с его проклятым притворством уже не оправился бы!» Тут он пустился на чем свет стоит ругать на баварском диалекте и выродившийся Запад, и неспособность всего нашего руководства. Слушая этот разговор с самим собой, я сделал немало очень интересных открытий, так как Мюллер бывал всюду и знал интимнейшие подробности о всех руководящих деятелях. И все же я с трудом подавил в себе известное беспокойство. Почему он выложил мне сразу всю подноготную о перемене своих политических взглядов? Я сделал вид, что не воспринял всего сказанного всерьез и попытался обратить этот опасный разговор в шутку, сказав: «Ну, что ж, товарищ Мюллер, будем отныне говорить „Хайль, Сталин!“, а наш папаша Мюллер станет начальником управления в НКВД». Мюллер зло посмотрел на меня и произнес язвительно: «Вас-то уж по носу видать, что вы заражены Западом».
Пожалуй, более ясно он не мог выразиться. Я прервал разговор и простился, но у меня из головы не выходил этот странный монолог Мюллера. Теперь мне было ясно, что Мюллер полностью изменил взгляды и больше не думает о победе Германии.