Один день из жизни собаки

– Чего это у тебя? – удивился хозяин.
– Туберкулез, – худой перевел дух.
– Ну, сдавай, – попросил униженно хозяин. – Сдай разок в долг. Больше у меня ничего нет.
Худой посидел минуту, безвольно опустив руки, потом сказал:
– Ставь своего Кабыздоха на кон.
– Ты чего?! – удивился хозяин. – На кой хрен тебе моя собака?
– Съем, – на полном серьезе ответил худой и опять закашлял.
– А ведь верно, – почему-то обрадовался хозяин. – Слышал я, что жирной собачатиной вылечиваются от туберкулеза.
Он подозвал собаку, посадил на колени, пощупал ребра, погладил. От такой ласки собака радостно взвизгнула и лизнула его в лицо.
– Пошла-а! – хозяин столкнул ее с колен. – Жирная! И чистая. Ее кто-то даже расчесал… Пашка, наверное.
– Вот и ставь на кон. Засчитаем за пятьдесят рэ, – сказал худой, тасуя карты.
– Что ты, что ты! – воскликнул хозяин. – Даже разговору быть не может. Она же мне родная. Единственная память от той, прошлой жизни. Да такая жирная…
– Кончай базар! – раздраженно поморщился худой бомж. – Засчитываем за сотню – и все, ни копейки больше. Сдавать?
– Сдавай! – согласился хозяин.
Собака, уловив в голосах людей мирные мотивы, опять задремала. Проснулась от возгласа хозяина:
– От падла, не везет!
Собака подняла голову, села.
– Все, больше не играю, – худой поднялся с ящика. – Давай собаку.
– Имей в виду, она от всех убегает, – честно признался хозяин.
– Не успеет убежать, – худой подхватил Жучку под живот, достал из кармана веревку, и больно затянул петлю на собачьей шее.
Собака тоненько взвизгнула.
– Потерпи, недолго осталось мучиться, – успокоил ее худой бомж и пошел к выходу из подвала.
Собака выворачивала голову, чтобы видеть хозяина, но тот уже улегся на свое ложе.
5
Худой шел быстро. Он дважды останавливался и долго кашлял. Все тело его содрогалось, ноги подгибались и, если бы не веревочная петля на шее, собака давно бы убежала от него. Наконец, бомж залез в подвал жилого дома, прошел в дальний угол. Придерживая собаку одной рукой, чиркнул зажигалкой и зажег свечу. Подождал, пока она разгорится, и сильно дернул за веревку, затягивая петлю. Собака захрипела и забилась в конвульсиях, потом стихла и вытянулась.
– Вот и хорошо-о-о, – пропел худой бомж. – Вот и славненько-о-о! Сейчас я ножичек найду-у, кровь спущу-у, шкуру обдеру-у, сухих щепочек положу-у, костерок разожгу-у, воду в котелке вскипячу-у…
Он положил неподвижное тело собаки на пустой картонный ящик. Большая тень его моталась по потолку подвала и стене. В унисон ей дрожал и изгибался язычок пламени свечи.
Под тяжестью собаки, картон ящика прогнулся, и собака соскользнула на землю, ударившись о закоптелые кирпичи, служащие бомжу очагом. Этот удар и привел в чувство собаку. Она поднялась на дрожащих лапах, тряхнула головой, ослабляя веревочную петлю, и глубоко задышала. Слюна густо потекла из пасти…
Собака встряхнулась и, шатаясь из стороны в сторону, побрела прочь.
К своему подвалу собака добралась поздним вечером. Определила местонахождение хозяина по пьяному храпу, осторожно, чтобы не потревожить его и не вызвать гнев, улеглась у него под боком и глубоко вздохнула.
Дома она! Господи, как хорошо!