Наступает мезозой

Вы, наверное, можете стать основоположником новой религии. Стать пророком, ведущим фанатичные толпы на штурм, и, быть может, воздвигнуть в итоге еще одну земную Империю. Например, Империю Братства и Справедливости…– Зоммер скривился.– К сожалению, это все уже было. А с другой стороны, вы можете и просто угаснуть. И никто никогда не узнает о вас. Только странные слухи, только некие путаные легенды. Между прочим, такой исход гораздо правдоподобнее. Но и в том и в другом варианте то, что вы на своем языке называете нетленной душой и что, в сущности, представляет собой прикосновение Бога, неизбежно вольется в космическую пустоту – став и частью и целым, и Богом и Человеком одновременно.
В этом смысле вы, конечно, бессмертны. Впрочем, как и все остальные.
Он махнул, отгоняя от себя что-то зудящее.
– Так, наверное, в этом и заключается наше предназначение? – спросил я.– Чтобы стать и Человеком и Богом одновременно? Чтоб отдать свою душу вечности, которая – пустота? То есть, Богу, как мы ее называем…
– Может быть,– сказал Зоммер, оглядываясь.– Только надо учесть, что вечность к этому равнодушна. И не следует неизбежность считать выбором осмысленного пути. Вы, наверное, понимаете, что выбора как такового не существует.– Он потрогал мизинцем, по-видимому, вспухший укус и добавил, непроизвольно передернув плечами.– Собственно, мне пора. Сыро, холодно, комары совсем одолели…
Звучно шлепнул себя по шее раскрытой ладонью.
– Прощайте,– сказал я.
Зоммер на меня даже не посмотрел,– он зевнул, опять непроизвольно поежился, и вдруг тело его начало стремительно истончаться – провалились глаза и щеки, сморщились дряблые уши. Что-то хрупнуло, наверное, отслоившись в скелете, соскочил, будто тряпка, излишне свободный пиджак, съехала клетчатая рубашка – высохшая тощая мумия, скаля зубы, опрокинулась с валуна, и ее подхватили, спружинив, густые заросли иван-чая. Чернели дыры в области носа, а на край желтой кости, очерчивающей глазной провал, осторожно уселась ночная серая стрекоза и задергала пленками крыльев, по-видимому, приспосабливаясь.
Шумный протяжный вздох прокатился над луговыми просторами. Задрожал в реке месяц, и бурно вырвались из ивняка какие-то птицы.
Даже комары отлетели.
Я зачем-то потрогал коричневую спеклость предплечья, и оно развалилось, как будто источенное тысячелетиями. А качнувшийся череп осел глубже в заросли.
И все стихло.
Тогда я поднялся и неторопливо побрел по песчаному берегу. Сонно струилась вода, чуть морщинила гладь высовывающаяся лапа коряги, доносилось издалека рычание мощных двигателей – это выдвигалась из района монастыря танковая колонна.
Вероятно, она уже приняла походный порядок, и сейчас могучий бронированный клин надвигался на замершую в обмороке речную излучину.
Меня это, впрочем, не волновало.
Впереди была ночь, и я знал, что она укроет меня от преследования.
Времени было достаточно.
Потому что над лесом, чернеющим в отдалении, затмевая все остальное, как над новым Вифлеемом, загорелась утренняя живая звезда…