Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена
Глава XIV
Так как у меня никогда в мыслях не было начать отступление, для которого я делаю все эти приготовления, прежде чем я дойду до главы пятнадцатой, – – – то я вправе употребить эту главу, как я сочту удобным, – – в настоящую минуту у меня двадцать разных планов на этот счет – – я мог бы написать главу о Пуговичных петлях. – —
Или главу о Тьфу! которая должна за ними следовать – —
Или главу об Узлах, в случае если их преподобия с ними справятся, – – но темы эти могут вовлечь меня в беду; самое верное следовать путем ученых и самому выдвинуть возражения против написанного мной, хотя, наперед объявляю, я знаю не больше своих пяток, как их опровергнуть.
Прежде всего можно было бы сказать, что существует презренный род Ферситовой сатиры, черной, как чернила, которыми она написана, – – (к слову сказать, кто так говорит, обязан поблагодарить генерального инспектора греческой армии за то, что тот не вычеркнул из своей ведомости личного состава имя столь уродливого и злоязычного человека, как Ферсит [446], – – ибо эта небрежность снабдила вас лишним эпитетом) – – в подобных произведениях, можно утверждать, никакие умывания и оттирания на свете не пойдут на пользу опустившемуся гению – – наоборот, чем грязнее этот субъект, тем больше он обыкновенно преуспевает.
На это у меня только тот ответ – – – по крайней мере, под рукой – – что архиепископ Беневентский [447], как всем известно, написал свой грязный роман Галатео в лиловом кафтане и камзоле и в лиловых штанах и что наложенная на него за это епитимья (написать комментарий к Апокалипсису) хотя и показалась некоторым чрезвычайно суровой, другие совсем не сочли ее такой, единственно по причине упомянутого облачения.
Другим возражением против моего средства является его недостаточная универсальность; ведь поскольку бритвенная его часть, на которую возлагается столько надежд, совершенно недоступна, в силу непреложного закона природы, для половины человеческого рода, – я могу сказать лишь, что писатели женского пола, как в Англии, так и во Франции, поневоле должны обходиться без бритья. – —
Что же касается испанских дам – – за них я ни капельки не тревожусь. – —
Глава XV
Вот, наконец, и пятнадцатая глава; она не приносит с собой ничего, кроме печального свидетельства о том, как быстро ускользают от нас радости на этом свете!
Но поскольку у нас шла речь о моем отступлении – – торжественно объявляю: я его сделал! – Что за странное существо человек! – сказала она.
Я с вами совершенно согласен, – отвечал я, – – но лучше нам выкинуть все эти вещи из головы и вернуться к дяде Тоби.
Глава XVI
Дойдя до конца аллеи, дядя Тоби и капрал спохватились, что им не туда была дорога, повернули кругом и направились прямо к дверям миссис Водмен.
– Ручаюсь вашей милости, – сказал капрал, поднеся руку к шапке монтеро, в то время как он проходил мимо дяди, чтобы постучать в дверь, – – дядя Тоби, в противность своей неизменной манере обращения с верным слугой, ничего не сказал, ни хорошего, ни худого; дело в том, что он не привел как следует в порядок своих мыслей; ему хотелось устроить еще одно совещание, и когда капрал всходил на три ступени перед дверями – он дважды кашлянул, – при каждом покашливании горсть самых застенчивых духов дяди Тоби отлетала от него по направлению к капралу; последний целую минуту в нерешительности стоял с молотком в руке, сам не зная почему. Истомленная ожиданием, за дверью притаилась Бригитта, держа на щеколде большой и указательный пальцы, а миссис Водмен, с написанной во взгляде готовностью вновь лишиться невинности, сидела ни жива ни мертва за оконной занавеской, подстерегая приближение наших воинов.
– Трим! – сказал дядя Тоби – – но когда он произносил это слово, минута истекла, и Трим опустил молоток.
Увидя, что все его надежды на совещание сокрушены этим ударом, – – дядя Тоби принялся насвистывать Лиллибуллиро.
Глава XVII
Так как указательный и большой пальцы миссис Бригитты покоились на щеколде, капралу не пришлось стучать столько раз, сколько приходится, может быть, портному вашей милости, – – я мог бы взять пример и поближе, ибо сам задолжал своему портному, по крайней мере, двадцать пять фунтов и дивлюсь терпению этого человека. – —
– – Впрочем, дела мои никому не интересны; а только препоганая это вещь залезть в долги, и, видно, рок тяготеет над казной некоторых бедных принцев, в особенности нашего дома, ибо никакая бережливость не в состоянии удержать ее под замком. Что же касается меня самого, то я убежден, что нет на земле такого принца, прелата, папы или государя, великого или малого, который искреннее, чем я, желал бы держать в порядке все свои расчеты с людьми – – и принимал бы для этого более действенные меры. Я никогда не дарю больше полугинеи – не ношу сапог – – не трачусь на зубочистки – – и не расходую даже шиллинга в год на картонки с модным товаром; а шесть месяцев, что я в деревне, я живу на такую скромную ногу, что преспокойнейшим образом затыкаю за пояс Руссо, – – я не держу ни лакея, ни мальчика, ни лошади, ни коровы, ни собаки, ни кошки и вообще никакой твари, способной есть и пить, кроме одной жалкой тощей весталки (чтобы поддержать огонь в моем очаге), у которой обыкновенно такой же плохой аппетит, как и у меня, – – но если вы думаете, что описанный образ жизни обращает меня в философа, – – то за ваше суждение, добрые люди, я гроша ломаного не дам.
Истинная философия – – но о ней немыслимо вести речь, пока мой дядя насвистывает Лиллибуллиро.
– – Войдемте лучше в дом.
Глава XVIII
Глава XIX