Мудрец

— Ты поэтому училась драться — и хочешь научиться драться еще лучше?
— Да, — ответила Китишейн. — Не хочу, чтобы правосудие зависело от мужчин, тем более что не могу поверить, что какой-нибудь мужчина станет меня защищать.
— Значит, насильникам удалось овладеть тобой?
— Нет, — покачала головой Китишейн, — но лишь потому, что я умею драться, хотя бы немножко.
— И поэтому тебя изгнали?
Китишейн резко обернулась:
— Откуда вы знаете?
— Потому что ты здесь. — Миротворец развел руками. — Здесь, с Кьюлаэрой, с Луа, с Йокотом и со мной. Я не знаю, из-за чего гномы покинули свои дома, но подозреваю, что вскоре выяснится, что Луа стала жертвой несправедливости или порабощения, а Йокот ушел за ней. И еще, девица: этот мир жесток, особенно здесь, в глуши. Никто бы не решился отправиться сюда в одиночку без особых причин, а тем более девушка, которой хочется научиться поискуснее драться.
Китишейн покраснела и отвернулась.
— Я бы лучше проверила свои способности на диком медведе, нежели на властных парнях.
— Медведь бы тебя убил.
— Лучше смерть, чем такая жизнь — не жизнь и не смерть.
Миротворец решил, что пока она не сталкивалась со смертью.
— Ну что ж, Китишейн, я рад, что ты пошла с нами. Похоже, что у нас у всех есть возможность доказать, что справедливость возможна, и помочь ей восторжествовать.
— Даже у Кьюлаэры? — спросила девушка, подняв глаза.
— У Кьюлаэры больше, чем у всех остальных, — сказал Миротворец, — потому что ему нужно ощутить торжество справедливости внутри себя, тогда как остальным нужно увидеть ее торжество во внешнем мире. — Он нежно ей улыбнулся. — Думаю, это-то ты и увидела в нем, девица, и думаю, что как раз это тебя и растревожило.
Она посмотрела ему в глаза и через мгновение улыбнулась.
— Уже не тревожит, Миротворец, — сказала она, — уже нет.