Мессия

Лабецкий подхватывает ход рассуждений Реда.
– Но таким образом на руках Томаса оказалась кровь Серебряного Языка, а он не может допустить, чтобы мы получили образец. Поэтому отрубает руку Томаса и забирает с собой.
– Именно.
– Однако, – говорит Лабецкий, – если он нанес себе порез, то мог оставить кровь где-то здесь.
Ред указывает на кровавый беспорядок на постели.
– Если вам удастся найти несколько случайных капель крови среди всего этого, то вы, профессор, гений. Но лично я думаю, что он не оставил никаких следов.
– Он должен быть очень везучим малым, чтобы порезаться и нигде не накапать крови.
– Везение здесь ни при чем. Теперь мы это знаем. Во всем, что он делает, исполняя свою миссию, ему удается выходить сухим из воды. Это десятое убийство, и предыдущие девять были безукоризненными.
Ред ерошит руками волосы.
– Я спущусь вниз, посмотрю, как дела у маленького Тима.
– Кого?
– Племянника Томаса. Он был здесь прошлой ночью.
– О Господи. Он что-то видел?
– Это я и собираюсь выяснить. Если в ближайшие десять минут подъедут Кейт или Джез, скажите им, где я.
Он спускается вниз, на кухню, где находится выглядящая неуместно буднично в джинсах и толстом синем свитере Камилла. Она сидит на складном парусиновом стуле, качая Тима на коленях и прижимая к груди его русую головку. Зеленая машинка на воротнике Тимовой пижамы выбивается из-под клетчатого пледа, в который он завернут. Камилла смотрит на Реда глазами, покрасневшими от слез.
– Миссис Уикс. Как вы себя чувствуете? – спрашивает он, сам при этом чувствуя себя идиотом.
Она не отвечает.
Констебль стоит у буфета. Ред обращается к нему:
– Почему бы вам не выпить чашку чая?
– Да, сэр.
Он берет чайник и ставит на плиту. Ред морщится.
– Нет, нет. Я имел в виду, что вы могли бы отлучиться перекусить.
– О, прошу прощения. Я подумал...
– Все в порядке.
Констебль наклоняет голову и торопливо выходит из кухни. Ред ставит стул напротив Камиллы и подается вперед, упершись локтями в колени и сцепив пальцы под подбородком.
Спокойно, чтобы не вспугнуть ее, он задает первый вопрос:
– Какой он был, Томас?
Она всхлипывает.
– Он был хорошим человеком. Много работал. Он никогда не собирался покорить мир, но усердно работал, и люди его любили. Он... он не заслужил этого.
– Никто не заслуживает.
– Я понимаю.
Камилла, словно машинально, слегка поглаживает Тима по голове.
– Как Тим? – говорит Ред.
– Плохо.
– Он видел...
Ред указывает на крышу. Наверх. Спальня Томаса. Тело.
Камилла кивает.
– Тело или убийцу? – говорит Ред.
– Тело видел точно. Я нашла его в комнате Томаса, когда приехала сегодня утром.
– Как вы вошли?
– Я вошла, не дождавшись ответа изнутри. У меня есть свой ключ.
– И вы нашли Тима в комнате Томаса?
– Да.
– Что он делал?
– Стоял там. Смотрел на тело.
– Но вы не знаете, видел ли он убийцу?
– Инспектор, с тех пор как я нашла его, он не промолвил ни слова.
Ред наклоняется еще ближе, но не настолько, чтобы коснуться мальчика.
– Эй, Тим, – тихонько говорит он.
Тим слегка поворачивает голову на груди матери. Один глаз, широко раскрытый и испуганный, смотрит на Реда.
– Все будет хорошо, – говорит Ред и чувствует себя еще большим идиотом, чем раньше.
Глаз Тима продолжает смотреть на Реда, а потом его маленькая головка поворачивается так, что Ред видит, как оба его глаза расширяются, глядя в тревоге и удивлении на что-то за его спиной. Камилла тоже замечает это. Ред слышит, что у нее перехватывает дыхание.
Ред разворачивается.
В дверях стоят два человека. Только что прибывший Джез, в застегнутой до ворота на молнию флисовой куртке, и Лабецкий, на кого, собственно, все и смотрят.
Лабецкий весь в крови. Весь. Его белая рубашка заляпана темно-красным и местами прилипает к груди, где влага просочилась до кожи. Кровь на левой стороне его лица и руках. Он выглядит как работник скотобойни.
– Какого... – говорит Ред.
– Я просто пришел сказать, что мне придется уехать домой переодеться, – говорит Лабецкий.
– Да что, вообще, за хрень с тобой приключилась?
– Прошу прощения, я стоял на коленях на кровати, осматривал тело и потерял равновесие. – Он беспомощно смотрит на Камиллу. – Я свалился прямо во всю эту кровь.
Тим пронзительно вскрикивает.
Кричит.
Вопит столь пронзительно, что человеческое горло кажется неспособным произвести подобный звук. На его плотно закрытых веках вздуваются красные прожилки, в глубине открытого горла трепещут красные миндалины.
Камилла гладит сына по голове, стремясь унять его страх. Растерянный Лабецкий так и торчит в дверях, пока Ред не выталкивает его из кухни.
– Бога ради, Лабецкий, выметайся отсюда.
Ему приходится повысить голос, чтобы перекрыть вопль Тима.
– Я...
– Ты что, совсем спятил? Посмотри, что твой вид сделал с бедным ребенком. Давай. Проваливай. И в следующий раз думай своими долбаными мозгами.
– Прости, я не знал, что там ребенок. Я хотел только сказать тебе...
– Заткнись. Не хочу ничего слышать. Увидимся в офисе. Уходи. Иди домой и переоденься.
Лабецкий поворачивается и уходит.
– Ну ни хрена себе, – говорит Джез.
– Тело наверху. – Реда трясет. – Сходи посмотри.
Джез поднимается наверх. Ред возвращается на кухню.
– Я не знаю, что сказать, миссис Уикс. Мне очень, очень жаль.
В глазах Камиллы вспыхивает ярость.
– Мне тоже.
Тим уткнулся в ее грудь, и его маленькие ручки плотно охватывают ее шею. Он застыл.
Видел ли Тим что-то в ту ночь или нет, уже несущественно, потому что сейчас он им ничего не расскажет. И в скором времени, достаточно скором, чтобы это повлияло на ситуацию, тоже.
102
Выбирать жертвы нетрудно, если знаешь, где искать. Базы данных полиции, списки избирателей, почтовые индексы и так далее. Поразительно, сколько информации о людях можно раздобыть, если есть желание. Я знал, что искать, и я проверял и проверял, пока не нашел их. Сперва мне пришлось идентифицировать их, а потом наблюдать за ними, убедиться, что они живут одни, проследить за их перемещениями и все в этом духе. Некоторые из выбранных первоначально – кажется, трое – не подошли. Мне пришлось отказаться от них и начать все сначала.