Война

– Мосты взорваны по приказу начальника… – Голос Лукина вдруг исчез, мембрана телефона заглохла.
– Ал-ло! Какого начальника?! – по инерции переспросил Тимошенко. Потом, поняв, что связь оборвалась, положил на аппарат трубку, обвел всех кричащим от смятенных мыслей взглядом и остановил его на генерале Псурцеве.
Николай Демьянович порывисто встал.
– Сейчас приму меры! – сказал он, упреждая распоряжение маршала, и стремительно вышел из кабинета.
– Запросите, по чьему указанию уничтожены мосты через Днепр! – сурово крикнул ему вдогонку маршал Тимошенко.
Потрясение Семена Константиновича было столь сильным, что он, казалось, на какое-то время позабыл, где находится.
– Что происходит?! – задал ни к кому не обращенный вопрос Тимошенко.
– Кто у нас тут еще командует фронтом?.. – Потом он вдруг посмотрел на маршала Шапошникова, будто надеясь услышать от него ответ, и спросил: – Кто мог посметь без приказа взорвать мосты?
Борис Михайлович сидел у стола, непривычно сгорбившись и нервно постукивая длинными пальцами белой суховатой руки по расстеленной на столе карте.
– Неужели сработано в пользу немцев? – подавленно высказал догадку Маландин. – Так, что ли, надо понимать?
На его слова тоже никто не откликнулся, но они ужалили всех своей казавшейся очевидностью.
В зале наступило молчание, столь томительное и напряженное, будто все ждали взрыва. Потом из коридора послышались приближающиеся торопливые шаги, и в залу вернулся запыхавшийся генерал Псурцев, держа в руках папку. Подойдя к столу маршала Тимошенко, он, хмуря кустистые брови, открыл папку и сдержанно доложил, передавая бумаги:
– Приказ Государственного Комитета Обороны, запрещающий сдавать Смоленск… И вот телеграмма от начальника инженерных войск шестнадцатой армии.
Семен Константинович придвинул к себе влажный от клея бланк с покрывавшими его обрывками телеграфной ленты, пестрящей ровными рядками крупных печатных букв, пробежал по ним глазами, постигая смысл слов, которые уже слышал от маршала Жукова, а затем взял второй бланк – всего лишь с несколькими полосками телеграфного текста. Подавленно прочитал вслух:
– «Мосты через Днепр взорваны по приказу и в присутствии начальника Смоленского гарнизона полковника Малышева».
И опять тягостная тревожная тишина. Малышев… фамилия знакомая: последние дни она мелькает в оперативных сводках, поступающих из 16-й армии.
– Кто он, этот безумец? – тихо спросил маршал Тимошенко, сдерживая кипевший в нем гнев.
– Начальник Смоленского гарнизона, – напомнил генерал Псурцев, указывая рукой на телеграмму.
– Чем он командовал?!
– Он был заместителем по строевой части у командира шестьдесят четвертой стрелковой дивизии, – послышался голос генерал-лейтенанта Маландина. – У полковника Иовлева. Дивизию бросили защищать Минск, а Малышеву было поручено развернуть в Смоленске дивизию военного времени из запасников… Потом мы перенесли место формирования под Вязьму… Поручили полковому комиссару Гулидову, а Малышев возглавил гарнизон в Смоленске.
Маршал Тимошенко положил телеграмму в папку и сухо приказал генералу Псурцеву:
– Телеграфируйте Лукину, пусть этого Малышева арестуют и доставят сюда, в штаб фронта!
Псурцев вздохнул, понимая щепетильность своего положения: от своего имени отдавать такой приказ он не имел права. Поразмыслив, спросил у маршала:
– Прикажете передать ваше распоряжение прокурору фронта?
– Да, прошу вас. – Семен Константинович поймал себя на мысли, что это «прошу вас» он перенял у маршала Шапошникова, и взглянул в его сторону с чувством неловкости.
А Борис Михайлович будто ждал, когда Семен Константинович вырвется из плена бесплодных сейчас размышлений о Малышеве, и тут же спросил:
– Так что будем предпринимать, товарищ нарком обороны?
Семен Константинович уловил в вопросе Шапошникова скрытый упрек: мол, арестами дело не поправишь… Но упрек не уязвил его: сложилось все слишком серьезно, обстановка обострилась до крайности, до абсурда.
– Будем воевать! – сумрачно бросил Тимошенко.
– Верно, голубчик, – как-то буднично и устало произнес маршал Шапошников. – Надо выбить фашистов из Смоленска.
Все расходились из кабинета Тимошенко молча, не глядя друг на друга. Семен Константинович, оглушенный вестью о падении южной части Смоленска и взрыве мостов через Днепр, заспешил вместе с генералами Маландиным и Псурцевым на узел связи, еще не зная, какие новые распоряжения отдать командующим армиями, действующими на смоленском направлении, и тая в глубине души надежду, что доклад Лукина по какой-либо случайности не совсем соответствует истине.
Член Военного совета Булганин попросил у Тимошенко разрешения сесть за его стол, чтобы по телефону ВЧ связаться с Политуправлением РККА. И когда Булганин остался в кабинете один и взялся за телефонную трубку, аппарат зазвонил: на проводе был Сталин. Услышав голос Председателя Государственного Комитета Обороны, Булганин покрылся холодным потом, поняв, что именно ему выпала тяжкая участь сообщить в Политбюро о том, что враг уже в Смоленске…
20
Как же все случилось?
Полковник Малышев Петр Федорович был высокообразованный в военном отношении человек, и, несмотря на круговерть суматошных дел, которые непрерывно мяли и давили его как начальника гарнизона, он в отрывочные минуты отдыха или сидя в мчавшейся машине пытался объемно постигнуть происходившее. Да, были неразбериха, сумятица, даже паника, через Смоленск непрерывно лилась река беженцев и раненых, а на запад шли маршевые роты войск, двигались колонны техники; город жестоко разбомблен с воздуха; немецкая авиация продолжает налеты днем и ночью; госпитали и больницы набиты битком искромсанными пулями и осколками, изломанными в обрушенных домах людьми; железнодорожный узел непрерывно отправляет на Вязьму и на Спас-Деменск составы с ценными грузами, а с востока принимает воинские эшелоны. Словом, война как война – начальнику гарнизона прифронтового города надо постоянно быть как патрону в патроннике ружья со взведенным курком. Забота о противовоздушной обороне, охрана объектов города, вылавливание вражеских диверсантов и радистов, задерживание и приведение в боевое состояние отбившихся от своих частей красноармейцев и младших командиров, пресечение паники, дезертирства, трусости – все на нем, как на боге, творящем жизнь.