Время умирать
«Стингер» был полностью собран и заряжен, а система наведения упакована отдельно в прозрачном конверте. Ее короткие кабели в любой момент можно было подключить к пульту управления. Дополнительные трубы, каждая заряженная отдельной ракетой, угнездились в упаковке из белого полиуретана. После выстрела пустая труба отбрасывалась и заменялась новой, в которой находился очередной шестнадцатифунтовый снаряд.
Смех и радостные выкрики постепенно стихли. Люди столпились вокруг ящика, изучая его содержимое с заметной опаской, словно обнаружили гнездо ядовитых скорпионов под скалой и теперь ожидали, что в любую секунду им в ногу вонзится отравленное жало.
Генерал Чайна опустился на колено и благоговейно вытащил пусковую установку из белой пены упаковки. Труба выдавалась назад, консоль с антенной, выглядевшая совершенно прозаически — как пластиковая бутылка с молоком, — почти полностью заслонила Чайну. Генерал пытливо вгляделся в экран захвата цели на консоли и положил палец на спусковой крючок.
Затем он направил «стингер» в небо. Из толпы послышались одобрительные возгласы.
— Пусть только эти ублюдки из ФРЕЛИМО заявятся сюда! — похвастался Чайна. — Мы поджарим их.
И он начал изображать одновременно и вертолет и ракету, как маленький мальчик, играющий в войну. Он явно направлял ракету на воображаемую эскадрилью «хайндов», которые кружили над ним.
— Бах! Бах! — кричал он. — У-у-у! Вам! Бум!
— Бах! — стараясь сохранить честное выражение лица, присоединился Шон. Все окружение генерала буквально захлебнулось от восторженного воя, стараясь перекричать друг друга и изображая взрывающиеся вертолеты.
Кто-то затянул песню, остальные подхватили припев, хлопая в ладоши в такт военному гимну РЕНАМО, раскачиваясь из стороны в сторону и топая ногами.
Уже около двухсот человек пели вместе. Их голоса смешивались, поднимались и опускались, выводя красивые мелодичные африканские звуки, от которых у Шона по спине сразу побежали мурашки и закололо в шее. Посреди толпы стоял генерал Чайна с ракетой на плечах и вел хор. Его голос перекрывал другие голоса, поражая Шона чистотой и силой звука, — просто чарующий тенор, которым не побрезговали бы в любом из мировых оперных театров.
Песня закончилась громкими криками: «РЕНАМО!» Генерал Чайна передал пусковую остановку одному из своих людей и подошел, чтобы пожать руку Шону.
— Мои поздравления, полковник. — Он был серьезен и очень рад одновременно. — Думаю, ты спас все наше дело. Я очень признателен.
— Отлично, Чайна, — саркастически ответил Шон, — только не рассказывай о том, как ты благодарен, докажи это.
— Конечно, извини. — Чайна изобразил сцену раскаяния. — От радости я и забыл, что есть один человек, который хочет тебя видеть.
Шон почувствовал, как учащается дыхание и что-то сжимается в груди.
— Где она?
— В моем бункере, полковник, — генерал Чайна указал на тщательно замаскированный вход в землянку среди деревьев.
Шон грубо протолкался через толпу возбужденных солдат. Он больше не мог сдерживаться и одним шагом перескочил сразу три ступеньки, ведущие вниз.
Клодия находилась в помещении, приспособленном под радиоцентр. Она сидела на скамейке у дальней стены, с обеих сторон от нее сидели надзирательницы. Увидев ее, Шон невольно произнес ее имя, она встала и медленно подошла к нему, пристально вглядываясь, ужасно бледная и все еще не верящая, что это действительно он. Скулы на осунувшемся лице грозили разорвать почти прозрачную истончившуюся кожу на щеках, а глаза казались огромными и бездонными, как полночь.
Приблизившись, Шон заметил следы наручников на запястьях, багрово-синие рубцы, покрытые струпьями, и радость омрачила злость. Он обнял ее. Клодия оказалась тонкой и хрупкой, как ребенок. Несколько мгновений она безвольно стояла в его объятиях и вдруг порывисто забросила руки ему на шею и крепко прижалась к нему. Его удивила ее сила, а когда он прижал ее лицо к груди, ее хрупкое тело в его руках содрогалось от конвульсивных спазмов.
Они стояли прикованные друг к другу, не шевелясь, не двигаясь, пока Шон не почувствовал, что рубашка на груди промокла от ее слез.
— Милая, пожалуйста, не плачь!
Он нежно обеими ладонями поднял ее лицо к себе и вытер большими пальцами слезы.
— Просто я так счастлива, — сквозь слезы улыбнулась Клодия. — Ничто не имеет значения — только то, что ты здесь.
Он взял ее руку и начал целовать шрамы на запястьях.
— Они больше не причинят мне вреда, — сказала Клодия, и Шон повернулся к охранницам, которые все еще сидели на скамейке.
— Ваши матери понесли от гиен, пожирающих падаль, — тихо бросил Шон по-шангански, и они вздрогнули от такого оскорбления. — Убирайтесь отсюда! Вон! Пока я не вырвал ваши внутренности и не скормил их грифам.
Они вспыхнули и опустили головы. Шон опустил руку на пистолет, и тогда обе резво вскочили и выскользнули их землянки.
Шон повернулся к Клодии и наконец-то поцеловал ее. Поцелуй продолжался очень долго. Когда они неохотно оторвались друг от друга, Клодия прошептала:
— Когда они сняли наручники и разрешили помыться, я догадалась, что ты вернулся.
По этим словам Шон ясно представил, через какие унижения и мучения пришлось ей пройти, и его ответ был решительным:
— Ублюдок! Когда-нибудь я заставлю его страдать за то, что он сделал с тобой. Клянусь!
— Нет, Шон. Это больше не имеет значения. Все закончилось. Мы снова вместе. Важно только это.
Через несколько минут в землянку влетел генерал Чайна во главе толпы подчиненных, все еще улыбающихся и оживленных.
Он проводил Шона и Клодию в свои личные апартаменты и, казалось, не замечал, что оба отнеслись к его гостеприимству с ледяной холодностью. Они сели рядом перед его столом, тихо держались за руки и не отвечали на его любезности.
— Я приготовил для вас помещение, — сообщил Чайна. — На самом деле я выгнал одного из мои старших командиров и отдаю его землянку вам. Надеюсь, вы найдете ее подходящей для ваших нужд.
— Мы не рассчитываем задерживаться у вас надолго, генерал, — ответил Шон. — Хотелось бы отправиться к границе вместе с мисс Монтерро самое позднее завтрашним утром.