Роза

Кажущаяся простота того, чем он занимался — составление карт рек, сбор и осмотр образцов местных горных пород, — помогала ему скрывать от ашанти подлинные цели и предназначение его деятельности. Судя по всему, именно эта ложь — равно как и понимание того, что настоящая угроза исходит не от миссионеров, — побудили его начать помогать ашанти. Действительную угрозу являли собой результаты его исследований, которые вели к появлению в этих краях золотодобычи, к прокладке речных и железнодорожных путей, ко всему тому, что должно было неизбежно изменить жизнь ашанти гораздо сильнее, нежели любая Библия.
Англия — страна кирпича. Осветленного кирпича эпохи Тюдоров, красного времен королевы Елизаветы, рыжего времен короля Георга, кобальтового кирпича, идущего на здания железнодорожных вокзалов и станций, и кирпича черного, из которого построены многие жилые дома Уигана. Стены в комнате Мэйпоула не имели обоев, даже не были оштукатурены, являя взору пятнистость кирпичей и неровности поверхности. Проследить за непрерывностью швов между кирпичами не составляло труда, но, чтобы проверить вручную, крепко ли сидит в стене каждый кирпич, могло не хватить всего оставшегося дня и даже ночи.
Блэар вспомнил, как садовники в теплице у Хэнни простукивали цветочные горшки. Он взял деревянную ложку Мэйпоула и принялся простукивать ею кирпичи — ряд за рядом, стену за стеной. Добротно сделанные, они издавали ясный и четкий звук, те же, раствор для которых был перемешан плохо, звучали глухо, а иногда и вообще почти «молчали». И хотя кирпичи, которые можно было вынуть из стены, попадались довольно часто, за ними не скрывалось никаких тайников.
Блэар добрался до последней стены. Там ему пришлось предварительно снять картину и положить ее на постель. Кирпич, находившийся сразу же под гвоздем, ответил на стук очень глухо. Блэар отложил ложку и, зацепив кирпич за углы, вытащил его.
За ним оказалась пустота — сейф бедняка.
Там не было ни монет, ни банкнот, ни драгоценностей, ни каких-либо дорогих фамильных вещей — ничего, кроме записной книжки в кожаном переплете с застежкой. Блэар открыл застежку и заглянул на первую страницу, на которой простым и четким почерком было написано: «Собственность преподобного Джона Мэйпоула, доктора богословия. Нашедшего просят возвратить в приходскую церковь города Уигана, Ланкашир».
Блэар полистал страницы. Записи были датированы периодом с июня предшествовавшего года до января года текущего и практически повторялись еженедельно. По понедельникам — утренняя служба, посещение на дому больных и нуждающихся прихожан, вечерняя служба; по вторникам — утренняя служба, школа изучения Библии для молодежи, вечерняя служба, собрание лиги сторонников умеренности; по средам — утренняя служба, послеобеденная служба в «Доме для женщин»; по четвергам — утренняя служба, библейские классы в школе для бедных и беспризорных, вечерняя месса, собрание общества развития рабочего класса; по пятницам — утренняя служба, посещение больных, молитва для рабочих по месту работы, вечерняя служба; по субботам — утренняя служба, крещения и отпевания, молитва для шахтеров, регби, вечер для рабочих; по воскресеньям — причастие, библейская школа, чай для пенсионеров, ужин с Ш.
Да, плотских, мирских удовольствий на той неделе викарию выпало маловато, подумал Блэар. Наивысшим из них был «ужин с Ш.», что Блэар расшифровал как «ужин с Шарлоттой Хэнни».
На полях каждой страницы стояли загадочные пометки типа «ЧМС-1п», «Хл-2п», «Вч-2п». Но поскольку Блэару самому довелось в жизни существовать почти на грани голода, разобраться в этих знаках для него не составило труда. Чай с молоком и сахаром — одно пенни, хлеб — два, ветчина — тоже два пенни. Совершая свои благие дела и будучи при этом помолвлен с одной из богатейших женщин Англии, преподобный Джон Мэйпоул тем не менее жил почти что на одних только хлебе и воде.
Мэйпоул использовал и еще один прием бедняка: ради экономии места в записной книжке писал и по горизонтали, и по вертикали, заполняя каждую страницу плотной вязью слов, что делало процесс чтения чем-то похожим на вытягивание из рукава фокусника все новых и новых головоломок. Блэар терпеливо выдергивал из словесного лабиринта строгие самоувещевания вроде «Пустые мысли», «Суета сует», «С чем я не согласен» — проявления того холодного духа, которым истинно правоверный викарий и должен был время от времени обдавать себя.
В первую неделю декабря, однако, картина изменилась.
«Среда . Ш. больна и прикована к постели, поэтому вместо «Дома» отслужил на шахте, прочел краткую проповедь на тему «Христос-труженик». Мои подозрения подтвердились. 
Четв  . Служба. Школа для бедных. Общество развития. Вечерняя служба. На собрании Оливер («Надо полагать, Леверетт», — подумал Блэар) спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я соврал. Трудно сохранять сосредоточенность. Пребываю в растерянных чувствах, не могу избавиться от постоянного ощущения стыда. 
Воскр  . После утренней службы поговорил с ней напрямую. Она полностью отрицала какую-либо вину. Обвиняла меня в двуличии! Продолжил дела дня: признаться кому-либо не могу, уж определенно не Чаббу. Провел день как в аду». 
Мэйпоул ничего не написал о том, что именно произошло во время проповеди на шахте и с кем из женщин он поговорил в воскресенье напрямую. Однако запись в дневнике, относящаяся к 23 декабря, проливала на это достаточный свет:
«Субб . Служба. Кое в чем она безусловно права. Нельзя вести себя с людьми так, словно ты римлянин или фарисей. 
Воскр  . Чабб болен и потому разрешил прочесть утреннюю проповедь мне; по-моему, это была лучшая проповедь в моей жизни. Относительно Иова — в Книге его 30.28,30 сказано: «Я хожу почернелый, но не от солнца… Моя кожа почернела на мне, и кости мои обгорели от жара». Прямо как о шахтерах в забое. Она была права. 
Рождество! Младенец-Спаситель, снежный день, звездная ночь. С утра простодушная пантомима для детей шахтеров, потом полуночная служба. В такой великий день даже Чабб не способен рассуждать о смерти. Чувствую себя так, будто родился заново, по крайней мере духовно. Душа в смятении, но созидательном.