Прощание
– Ты не просыпался, сынок, так я будила несколько раз. Но ты опять не проснулся, мычал да ругался. Намытарился…
Извиняет его, кадрового сержанта Будыкина. За окном уже темь. Намытарился? А может, надрался? Вон как мутит, как башка раскалывается. Да не пьян он, болен он! Кашель откуда? Под лопаткой колет – с перебора, что ль? И знобит как, трясет прямо-таки.
– У тебя жар, – сказала хозяйка. – Я когда будила, трогала руки, лоб. Захворал ты…
Точно, захворал. А на хозяйку, на Марию Николаевну плохое поимел в мыслях. Паскудство это – подумать о ней, что донесет.
– Сынок, подлечу тебя. Сушеная малина есть, заварю. Пропотеешь – полегчает. В носки насыплю сухой горчицы, тож помогает…
– Нет, я обязан идти, – сказал Будыкин, поднялся с кровати, и голова у него закружилась.
* * *Колю Пантелеева и Дурды Курбанова похоронили на партизанском кладбище, среди других, и Скворцов пришел на их свежие могилы перед вечером. Постоял, посмотрел на холмики, на зачищенные тесины в изголовье, надписи химическим карандашом – фамилия, имя, дата рождения и дата смерти. С ними, с Курбановым и Пантелеевым, он лежал у Тышкевичей, с ними уходил в леса, в партизаны. И вот их нет. Разве что в нашей памяти они есть…
* * *Дождь сеял и сеял, нудный, холодный, раздражающий. Скворцов прислушивался к его шелестению, хлопанью оголенных веток, – ветер-листодер не стихал вторые сутки, и вторые сутки – дождь-ситничек. Склонившись над немецкой картой, извлеченной из полевой сумки убитого в стычке обер-лейтенанта, Скворцов уточнял на ней разведанные партизанами объекты (их со свойственной ему аккуратностью нанес на карту Новожилов). Она была довольно точная, по-немецки Скворцов читал худо-бедно, так что работать было нетрудно. И даже приятно. Потому что объектов, о которых можно доложить в Центр и по которым отряд (один или с другими отрядами) нанес или нанесет удары, хватало, на выбор – железные дороги, станции, гарнизоны, базы, склады и прочее. Гитлеровский генштаб заблаговременно заготовил карты советских приграничных районов, и не только приграничных, в подорвавшемся на мине штабном автобусе партизанам попалась карта Подмосковья! Но Москва не падет, и с молниеносной войной у немцев не клеится. Рассчитывали сломить нас за полтора месяца, как писали в листовках, а войне уже четыре месяца, это что-нибудь да значит. Еще четыре месяца назад, в июньских боях на границе, стало ясно, что блицкриг лопнет. Он и лопнул…
В землянку, деликатно постучавшись, спустился Емельянов. Поздоровался, сгреб пятерней волосы, пригладил их, одернул гимнастерку – раздетый бегает из землянки в землянку, – присел к столику.
– Я не помешал, Петрович?
– Да ладно уж, после закончу… Что у тебя?
– Ничего особенного… Я посижу.
– Выкладывай, – сказал Скворцов, теряя терпение, хотя его-то терять и не надо, когда Емельянов почему-либо хочет потянуть.
Будто добившись, чего хотел, – рассердить Скворцова, – Емельянов сказал:
– Я насчет Будыкина. Но, повторяю, ничего особенного.
Ничего особенного, если не считать, что это ЧП: человек пропал. На войне, правда, подобных ЧП в избытке. Ну, и что будем делать?
– Предлагаю, Петрович, листовку выпустить… Насчет Будыкина.
– И что же ты хочешь написать в ней?
– Что это позорный случай и что уличенные в дезертирстве будут расстреливаться.
– Ты с ума спятил!
Емельянов пропустил скворцовскую грубость мимо ушей, покашлял в кулак, давая командиру отряда возможность подостыть и разговаривать нормально. Сдерживая себя, Скворцов сказал:
– Дезертиров надлежит расстреливать, это в принципе. А конкретно? Кем доказано, что Будыкин сбежал? Ты же говорил: нужны доказательства!
– Говорил. И сейчас говорю. Но исчезновение Будыкина нельзя оставить без последствий…
– Ты выражаешься весьма определенно: позорный случай. А если Будыкин погиб в бою?
– Тоже не доказано.
– Значит, не надо преждевременно делать выводы.
– Надо, Игорь Петрович. Надо потому, что вероятность дезертирства не исключается. Как ты выражаешься, в принципе. Пусть Будыкин и не сбежал, однако на этом примере следует предупредить всех.
– Логика… И как же ты это сделаешь? Не понимаю.
– Поймешь. Будыкина мы называть по имени не будем, дадим о его исчезновении намеком, а сам случай исчезновения осудим.
– Но тем самым мы невольно бросаем тень на человека, толком не зная, что случилось.
– В назидание другим. Это политика.
Ну вот, знакомо. В высокую политику ему не выбиться, строевому рубаке. Это политруки видят на версту вглубь. Покойный Витя Белянкин, например. Правда, не видит – видел. Или поныне здравствующий старший политрук Емельянов. Он помолчал, горбясь, и после этого показавшегося Емельянову затянувшимся молчания произнес по-командирски отрывисто:
– И все-таки листовку пока не выпускай. До уточнения обстоятельств.
Емельянов улыбнулся мягко:
– Упрямый ты. Повременим…
То, что Емельянов с видимой легкостью согласился с ним, – раздосадовало. Почему? Или уж очень раздражительным стал? Не пора ли призвать себя к порядку? Вон даже о Белянкине, о Викторе как-то нехорошо вспомнил, вроде с подковыркой. Не стыдно ли тебе, Скворцов?