Антиабсурд, или Книга для тех, кто не любит читать

 
Петр Епифанов
(еще один рассказ в стихах, 
верней — в песне)
Я спою про Петра Епифанова — 
он того заслужил. 
Посреди бытия неустанного 
он живет, как и жил.
Его родина — драная улица, 
дряхлой бабки слеза. 
И когда он поет и целуется — 
закрывает глаза.
Он встает по утрам по будильнику, 
если не выходной. 
Время точит, подобно напильнику. 
Что ж, еще по одной.
Он не знает великих и планов их, 
он не рвется на бой. 
Среди прочих других Епифановых 
он живет сам собой.
Он живет и работает вежливо, 
без огня и души.
Он спокоен и ровен, хоть режь его, 
хоть в газету спиши.
Отчего ж про Петра Епифанова 
не могу я не петь?
Не постичь вдохновения — странного, 
как любовь или смерть.
 
Орлов, человек,
выдающий и 
не выдающий справки
(третий рассказ в стихах, 
верней — в песне)
Твой взор, Орлов, недвижен и суров. 
И мысль проста, как косточка в урюке. 
Я знаю только то, что ты Орлов, 
и то еще, что стрелкой гладишь брюки.
Пространство ими строго ты рассек 
и сел на стул, и посмотрел устало. 
Сгустился, словно вечности кусок, 
ты над столом, подобьем пьедестала.
Но ничего! Я для тебя припас 
свой пьедестал незыблемого духа! 
Держись, Орлов, на твой сегодня час, 
и на тебя найдется, брат, проруха!
Я закален и не в таких боях, 
наполнен я живительным сарказмом. 
И ты, меня заранее боясь, 
не трать себя в усилии напрасном.
Я ваши речи знаю назубок, 
я ваши знаю наизусть повадки!
Смотри, Орлов, от гнева лоб мой взмок 
и крыльями встопорщились лопатки!
Но если все ж, на это наплюя, 
захочешь поиграть своей судьбою, 
то я тебя... то я тебе... то я.... 
Ну, начинай, я приготовлен к бою!
И он вознес властительную длань...
И — выдал сразу нужную бумажку.
Кто жив — замри! Кто умер — стрункой встань!
Господь, узри орловскую поблажку!
Он дал без слов, не вытянувшись в рост, 
не закричав от боли и от муки, 
он был велик воистину — и прост, 
хоть мог вполне считать людей на штуки.
За что? За что? Я закрываю дверь, 
я ухожу, почти больной от счастья. 
Я уцелел. Я не растоптан властью. 
Как жить? Во что не верить мне теперь?
 
Кистеперов
(четвертый рассказ в стихах, 
верней — в песне)
У Кистеперова в дому с утра до ночи все в дыму. 
Жена ворчит, а тесть бубнит, а теща скалится. 
А он купил себе щегла и с ним, забросив все дела, 
поет в два голоса и на фиг не печалится.
Но тесть, напившись добела, зажарил и сожрал щегла, 
а теща весело ржала, тряся сережками. 
Но Кистеперов не был зол, он скромно рыб себе завел, 
он им «цып-цыпа» говорит и кормит крошками.
Жене терпеть невмоготу такую в доме мокроту, 
она скормила рыб коту без сожаления. 
А Кистеперов — на семь бед один ответ: велосипед 
купил и ездить стал с улыбкой наслаждения.
Но теща, взявши на подъем пятипудовый бак
с бельем,
споткнулась о велосипед и насмерть грохнула. 
У Кистеперова слегка позачесалася рука, 
но опустилась — лишь душа тихонько охнула.
И ждали теща и жена, что он уймется, сатана, 
но Кистеперов с новой силой дурью мается. 
Теперь сидит он дотемна, сидит, подлюка, у окна, 
все время видит че-то там — и улыбается...
 
Без названия
(У рассказа нет названия, потому что
рассказанное в рассказе не поддается
никакому наименованию,
да и осмыслению тоже.)
Случилось это очень давно — семнадцатого июля одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
Но в Саратове.
Василий Анадырьев ехал в троллейбусе, и к нему обратился человек на незнакомом языке.
Иностранец, благожелательно подумал Анадырьев, не сообразив в простоте своей, что иностранцу в Саратове оказаться никак невозможно: город-то закрытый! Он развел руками и поднял плечи, извиняясь и показывая, что не понимает по-иностранному.
Иностранец вместо того, чтобы отстать и обратиться к кому-нибудь другому, вдруг рассердился, закричал на Анадырьева. И по его крику, по тому, как пучил он при этом глаза, по конфигурации лица, по одежде и многим другим приметам Анадырьев вдруг понял, что это не иностранец, а свой, отечественный человек.
Уж не оглох ли я? — испугался Анадырьев. — И стал заново старательно слушать.
Нет, не оглох, слова человека слышит ясно — как слышит его и остальной весь троллейбус, уж очень громко человек кричит. Но вот значения слов — хоть убей! — никак не понять! Тогда, оставив свое недоумение на потом, он начал соображать, что же нужно сердитому человеку? И догадался: тот спрашивает Анадырьева, стоящего у двери, собирается ли он выйти, а если не собирается, пусть уйдет с дороги к такой-то матери!
Анадырьев не собирался выходить, ему было ехать еще двенадцать остановок до родного Государственного Подшипникового Завода Номер Три (ГПЗ-3), и он посторонился с улыбкой.
Сердитый человек выскочил, а Анадырьев поехал дальше.
Не склонный долго на чем-то фиксироваться, он уже готов был забыть про этот пустяк, но что-то мешало ему. Он стал прислушиваться к окружающему говору, пытаясь выделить из него слова и мысли — и не сумел. Он ничего не понимал. Он ехал в троллейбусе, словно набитом иностранцами. Этого быть, конечно, никак не могло. Значит, что-то со мной случилось! — подумал Анадырьев. — Если в одном троллейбусе не могут быть все иностранцы, значит — я, что ли, вдруг стал иностранцем?