Король снов

Не тратя времени на размышления, Мандралиска отскакивает в сторону, пока Кеккидис поднимает руку, чтобы еще раз ткнуть сына, а затем быстро как молния, кидается вперед, хватает дубинку рукой и тянет к себе, пытаясь вырвать из руки отца.
Это ужасная ошибка. Он понимает это, как только начинает движение, но уже не может остановиться. Кеккидис глядит на него, выпучив от изумления глаза, и бормочет что-то нечленораздельное, взбешенный столь дерзким бунтом Он выворачивает дубинку из руки Мандралиски — худое запястье мальчика не может противостоять злой и жестокой силе Берет дубинку за оба конца, усмехается, легко ломает ее о колено и, еще раз усмехнувшись, поднимает обломки, показывая их мальчику, а затем небрежно швыряет их в огонь. Все это занимает лишь несколько мгновений.
— Нет, — чуть слышно молит Мандралиска, еще не веря случившемуся. — Не надо Нет… Пожалуйста…
Его годовые сбережения. Его хорошенькая дубинка.
Спустя тридцать пять лет за тысячу примерно миль к северо-востоку от тех мест человек, называющий себя графом Мандралиской Зимроэльским, сидит в маленькой круглой комнате с куполообразной крышей и оштукатуренными ярко-оранжевой глиной стенами в доме на горном хребте, с которого открывается вид на Долину плетей, охраняющую выход в пустыню. На голове у него надет шлем из металлической сетки, изящной, как кружево, лежащие на столе руки стиснуты, как будто он держит в каждом кулаке по обломку сломанной дубинки.
Он видит перед собой лицо отца. Торжествующая мстительная усмешка. Обломки дубинки, издевательски поднятые вверх… потом летящие в огонь…
Ищущее сознание Мандралиски взлетает… устремляется наружу… Он помнит… он ненавидит…
Не надо… Нет… Пожалуйста…
Теотас, несмотря ни на что, снова побежден сном. Он ничего не может с этим поделать. Его дух боится спать, но тело настойчиво требует отдыха. Каждую ночь он сражается с этим непреодолимым желанием, но отступает, проигрывает. И сейчас он боролся почти всю ночь, но все же уснул. И опять видит сны.
Пустыня, не имеющая аналогов в реальном мире. Словно знойные миражи над раскаленными камнями, здесь проплывают галлюцинации Он слышит стоны и отрывочные рыдания и еще какой-то сухой шелестящий звук, который мог бы издавать хор огромных черных жуков. Горячий ветер пропитан пылью. Рассвет сверкает ослепительным чистым светом. Камни вокруг — это ярко светящиеся сгустки чистой энергии; их алые разнообразные вибрирующие поверхности покрыты непрерывно изменяющимися узорами. С одной стороны каждой каменной массы он видит кружащиеся в причудливом хороводе золотые огни. На противоположной стороне нескончаемо возникают и взлетают в воздух бледно-голубоватые шары. Все мерцает. Все сияет изнутри. Это было бы удивительно красиво, если бы не выглядело столь устрашающе…
А сам он оказался превращенным в нечто отвратительное. Его руки обратились в молотки. Пальцы ног — в острые загнутые когти. На коленях появились безбровые глаза. Язык стал тряпичным. Слюна — стеклянной. Кровь превратилась в желчь, а желчь — в кровь. Всем его существом овладело сознание неизбежной кары.
Создания, напоминающие клетки из длинных серых хрящей, издают унылые ухающие звуки. Каким-то образом он понимает их значение: эти существа выражают свое презрение к нему, они высмеивают его бесчисленные недостатки. Он хочет крикнуть, но из его горла не вырывается ни звука. И бежать от происходящего он тоже не в состоянии. Он парализован.
«Фи-о-рин-да… »
Невероятным усилием он заставляет себя произнести вслух ее имя. Сможет ли она услышать его? Приедет ли, чтобы его спасти?
«Фи-о-рин-да… »
Он хватается за скомканную простыню. Фиоринда лежит рядом с ним, похожая на выброшенную кем-то куклу в натуральную величину, отгороженная от него непреодолимой стеной сна — он знает, что она здесь, но не может ни заговорить, ни прикоснуться к ней. Один из них находится в каком-то другом мире. Он не в состоянии сказать, кто именно. Вероятно, все-таки он. Да. Он находится в другом мире; спит и видит сон, в котором ему представляется, что он лежит в своей кровати в Замке, рядом со спящей Фиориндой, которая на самом деле находится вне его досягаемости. И он видит все это во сне.
«Фиоринда!»
Тишина. Одиночество.
Он понимает, что проснулся в своем сновидении. Он садится, дотягивается до ночника и видит в его слабом зеленом свете, что он один в кровати. Теперь он вспоминает: Фиоринда уехала в Лабиринт с Вараиль, уехала не насовсем, а пока что ненадолго, только для того, чтобы помочь Вараиль устроиться в своем новом доме. А затем они решат, кто из них должен принять сделанное предложение: то ли Фиоринда станет первой фрейлиной жены нового понтифекса, то ли он — Верховным канцлером лорда Деккерета. Но разве может он быть Верховным канцлером, когда он сам есть не что иное, как самое презренное насекомое?
А сейчас он один в Замке. Терзаемый беспощадными сновидениями.
Ночь за ночью… Ужас. Безумие. Где он может от этого скрыться? Нигде. В мире нет такого места, где он мог бы скрыться. Нигде. Нигде.
— Ты ничего не слышал? — спросила Вараиль. — По-моему, кто-то из детей плакал.
— Что? В чем дело?
— Проснись, Престимион! Кто-то из детей…
Он издал еще какой-то вопросительный звук, но не выказал никакого желания пробуждаться. Спустя мгновение Вараиль и сама поняла, что будить его на самом деле незачем. Время очень позднее, а муж совершенно измотан: с первых же минут после их прибытия в Лабиринт он целыми днями, а частично и ночами был занят приемами, совещаниями, обсуждениями. Необходимо было познакомиться с каждым из достаточно крупных чиновников, входивших в администрацию покойного Конфалюма, определить, кого из них стоит оставить в своем аппарате, а новым людям, прибывшим вместе с Престимионом из Замка, нужно было помочь включиться в существовавшую здесь административную систему, а затем взять управление ею на себя, нужно было много узнать, рассмотреть множество прошений…
Пусть спит, подумала Вараиль. С этим она, несомненно, сможет разобраться сама.
И тут этот звук послышался снова: зловещий придушенный звук, который, казалось, должен прозвучать как вопль, но смог вырваться только стоном. Вараиль показалось, что она узнала голос Симбилона: хотя мальчику было уже почти одиннадцать лет, он все еще обладал ясным чистым контральто. Поэтому она заторопилась к его комнате, неуверенно пробираясь по все еще непривычным ей роскошным покоям, где испокон веку жили императоры Маджипура. Дорогу ей освещал оранжевый шар-светильник, плывший невысоко над головой.
Но Симбилон мирно спал среди беспорядочно разбросанных книг — на кровати и рядом их было десятка полтора, а одна так и лежала смятыми страницами вниз у него на груди — как упала, когда мальчика настиг сон. Вараиль убрала книгу, положила ее рядом с подушкой, вышла из спальни сына и снова услышала тот же самый звук Теперь он прозвучал более резко и жалобно.
Вараиль почувствовала испуг: никогда прежде ей не приходилось слышать от своих детей ничего подобного. Она торопливо пересекла зал и вошла в другую спальню, где среди множества игрушечных зверей спала Туанелис; ее кровать всегда была завалена пушистыми блавами, сигимойнами, билантунами, канавонагми, галварами. Был здесь даже длинноносый манкулайн, ее нынешний любимец, сделавшийся, благодаря рукам и фантазии мастера, очаровательной и милой игрушкой, хотя настоящий манкулайн из джунглей Стойензара, сплошь утыканный ядовитыми желтыми колючками, имел скорее отталкивающий облик.
Но никаких игрушек рядом с ребенком не оказалось. Туанелис, судя по всему, расшвыряла их во все стороны, как будто это были противные паразиты, которые забрались к ней в кровать. Даже любимый манкулайн был отвергнут: Вараиль увидела его в дальнем углу комнаты; игрушка валялась вверх тормашками на шкафчике, опрокинув при падении несколько изящных стеклянных флаконов, которые Туанелис собирала. Несколько склянок треснули.
А сама Туанелис отбросила в сторону простыни и покрывало и теперь спала, сжавшись в маленький тугой комочек; все тело было напряжено, колени касались подбородка, длинная ночная рубашка так сбилась, что почти все маленькое тонкое тельце девочки было обнажено. Вся кожа Туанелис была покрыта потом, словно у маленькой принцессы был сильный приступ лихорадки, и даже простыня под ней промокла от пота.