Мир-кладбище

Солнце клонилось к западу, я сообразил, что мы провели в пути целый день, и немало тому удивился. Разумеется, я устал, но отнюдь не так сильно, как, по идее, должен был бы устать.
Я заметил впереди глубокую расщелину. Вершину утеса, в тело которого она вонзалась, венчала роща высоких деревьев, а к трещинам на его склоне лепились чахлые кедры.
— Пойдем посмотрим, — предложил я. — Нам надо выбрать место для ночевки.
— Мы замерзнем, — сказала Синтия. — У нас нет одеял.
— Разведем костер, — ответил я.
Она вздрогнула.
— А это не опасно? Ведь костер видно издалека.
— Без огня нам не обойтись, — сказал я.
В расщелине было темно. Разглядеть, где она кончается, мы не смогли, поскольку чем дальше от входа, тем гуще становилась темнота. Дно расщелины было усыпано камнями, однако поблизости от входа, около одной из стен, мы натолкнулись на большой и плоский валун.
— Пошел за дровами, — сказал я.
— Флетч!
— Нам нужно развести огонь, — проговорил я. — Без костра мы к утру превратимся в ледышки.
— Мне страшно, — призналась Синтия.
Я посмотрел на нее. Лицо девушки смутно белело в темноте.
— Мне страшно, — повторила она. — Я думала, что я выдержу. Я твердила себе, что бояться нечего. Я уговаривала себя потерпеть. Пока мы шли, и пока светило солнышко, все было в порядке. Но, Флетч, надвигается ночь, а у нас нет еды, и мы не знаем, где находимся…
Я обнял Синтию. Она не сопротивлялась. Она обвила меня руками за шею и прижалась ко мне. И впервые с тех пор, как, выходя из административного корпуса Кладбища, я увидел ее сидящей в автомобиле, я подумал о ней как о женщине и, по совести говоря, удивился самому себе. Поначалу она была для меня непредвиденной помехой нашим планам: явилась, понимаете ли, неизвестно откуда, да еще с этим смехотворным рекомендательным письмом от Торни. Потом нас закрутила череда событий, и воспринимать Синтию как женщину было попросту некогда. Она была всего лишь хорошим товарищем — не скулила, не ныла, терпеливо сносила все тяготы пути. Мысленно я обругал себя олухом. От меня вовсе бы не убыло, если бы я по дороге оказывал ей маленькие любезности; насколько я мог припомнить, ничего подобного мне и в голову не приходило.
— Мы с тобою как младенцы в лесу, — пробормотала она. — Помнишь ту старую земную сказку?
— Конечно, помню, — ответил я. — Птицы принесли листьев…
Я не докончил фразу. Сказка эта, если задуматься, очень грустная. Помнится, птицы укрыли детей листвой потому, что те умерли. Так что эту сказку, как, впрочем, и многие другие, правильнее было бы назвать страшной историей.
Синтия подняла голову.
— Извини, — сказала она. — Все нормально.
Я взял ее за подбородок, наклонился и поцеловал в губы.
— А теперь пошли за дровами, — сказала она.
Солнце вот-вот должно было скрыться за горизонтом, но света пока было достаточно. Далеко за дровами идти не пришлось. У подножия утеса во множестве валялись сухие кедровые ветки, которые, видимо, время от времени сбрасывали лепившиеся к скалистой поверхности деревья.
— Наш костер можно будет заметить, только подойдя вплотную к расщелине, — проговорил я.
— А дым? — спросила Синтия.
— Дрова сухие, — буркнул я, — и дымить они не должны.
Я оказался прав. Пламя костра было ярким и чистым, а дым тянулся к выходу из расщелины едва различимой струйкой. Ночной холод еще не вступил в свои права, однако мы уселись поближе к огню. Он успокаивал, он отгонял мрак и сближал нас, он согревал нас и окружал магическим кругом.
Солнце закатилось; снаружи сгустились сумерки. Мы остались наедине с темнотой.
Что-то шевельнулось во тьме, за пределами освещенного пространства. Что-то звякнуло по камням.
Вскочив, я разглядел во мраке белое пятно. Волк подполз к костру. По его металлическому телу бегали блики пламени.
В зубах он держал кроличью тушку.
Волк, без сомнения, был грозой кроликов.