Время таяния снегов

Саша лежал под ворохом одеял и благодарными глазами смотрел на своих товарищей.
– Ну, теперь ты живешь,– говорил Ринтын,– а то у тебя и глаза похудели.
Когда печка окончательно разогрелась, ребята уселись на табуретки возле Сашиной кровати.
– Интересно, вот учился я до войны в Ленинграде,– сказал Саша,– была у нас хорошая школа, спортивный зал, отличные парты. Под каждым окном всю зиму грели батареи парового отопления. Никогда в нашей школе не было холодно, а почему-то многие отлынивали, радовались болезням, лишь бы не ходить на уроки. А здесь вот так хочется скорее поправиться и снова сидеть за партой.
– Ты лучше береги силы, не философствуй! – ласково перебил его Кайон.
– Я все больше начинаю думать знаете о чем, ребята? – горячо продолжал Саша.– Вот бы поехать всем нам после окончания училища в Ленинград!
– Там видно будет,– рассудительно заметил Кайон,– а пока выздоравливай.
28
Шел урок истории русской литературы. Вела его новая учительница Наталия Михайловна. Она только недавно приехала в Въэн и робела перед учащимися: некоторые из них были почти ее ровесниками.
За одной партой с Ринтыном сидел Харлампий Бычков – чуванец – и водил пальцем по раскрытой книге: учительница точь-в-точь говорила по написанному.
Наталия Михайловна заметила, что Харлампий следит по книге, и попыталась сделать сердитое лицо.
– Бычков, закрой книгу,– строго сказала она.
– Хорошо,– с готовностью согласился Харлампий и захлопнул книгу.
Во время перерыва Ринтын стал укорять Харлампия:
– Как тебе не стыдно! Это, наверное, ее первые уроки, она еще неопытная и смущается.
– Если неопытная, зачем пришла в училище? Поработала бы в простой школе.
К ребятам подошел Андрей Викторович Панкин – директор училища – и попросил Ринтына зайти к нему в кабинет.
– Натворил что-нибудь? – полюбопытствовал Харлампий.
Ринтын пожал плечами и направился к директору.
Андрей Викторович передал Ринтыну конверт и попросил отнести его в редакцию газеты и передать редактору.
Редакция газеты помещалась в том же доме, где находился детский сад. Ринтын толкнул входную дверь и очутился в больших сенях, заставленных рулонами бумаги. В комнате редакции сидел только один человек. Он резал длинными ножницами полосы бумаги с напечатанным текстом и наклеивал на лист.
Ринтын поздоровался и спросил редактора.
– Василий Гаврилович в типографии. Если хотите непременно его, бегите туда.
Редактора Ринтын нашел в печатном цехе. Эту маленькую комнату лишь с большой натяжкой можно было назвать цехом. В представлении Ринтына цех – это грандиозное сооружение из стали и стекла, в котором стоят хитроумные машины. В типографском же цехе стояла одна печатная машина, которую крутил ногой печатник, резальный станок и большой, обитый жестью стол, заляпанный типографской краской.
Печатная машина лязгала челюстями, и в короткие промежутки, пока ее пасть была открыта, печатник выхватывал оттуда лист готовой газеты и совал чистую бумагу.
Рядом с машиной стоял Василий Гаврилович, брал наугад лист уже отпечатанной газеты и качал головой.
Ринтын подошел к нему и протянул конверт.
– А, от Андрея Викторовича. Погоди, сейчас пойдем со мной в редакцию, я там почитаю. Любит человек наворачивать такие художественные детали, что только диву даешься… Ну, на этот раз он сносно написал,– с удовлетворением сказал редактор, прочитав заметку.
Оторвавшись от листка, он внимательно оглядел Ринтына и вдруг спросил:
– А ты откуда?
– Так я же принес статью.
– Да нет, я спрашиваю, откуда ты родом?
– Из Улака,– ответил Ринтын.
– Чукотский язык знаешь?
– Конечно, знаю.
Василий Гаврилович круто повернулся и сказал:
– Послушай, Арсентий Петрович! А почему бы нам не использовать учащихся педагогического училища для подготовки статей на чукотском языке? Ведь это же мысль! Как это мне раньше не пришло в голову? Народ там грамотный, знают и чукотский и русский языки.
– Как ты думаешь, согласились бы ваши ребята иногда помогать нам? – обратился он к Ринтыну.
– Я первый уже согласился,– сказал Ринтын.
– Отлично! – радостно воскликнул редактор.
– И еще мой товарищ Кайон, он тоже давно хотел работать в газете,– неуклюже соврал Ринтын и густо покраснел.
Но редактор не заметил ни лжи, ни горящего лица Ринтына.
– Молодцы, ребята! Не вечно же русские вам будут редактировать газету. Надо когда-нибудь самим браться за это. Я поговорю об этом с вашим директором.
29
Так началось сотрудничество Ринтына и Кайона в редакции газеты. Очень скоро они стали своими людьми и в типографии, а в свободное время не жалели и ног, чтобы крутить печатную машину.
Перевод на чукотский язык русских статей оказался не таким уж легким делом. Самые обыкновенные слова ставили в тупик Ринтына и его товарища. Ну как, например, перевести на чукотский язык слово “петух”? В довоенном русско-чукотском словаре эта птица на чукотском языке писалась как: “к’легтанн’ыгатле”. Если перевести снова на русский, получалось нечто невообразимое: самец-русский-птица.
Ринтын и Кайон первое время старались перевести на чукотский язык все русские слова в предложении и сохранить их порядок. Иногда в чукотском тексте получалось такое, что и не выговоришь. Понемногу Ринтын стал нарушать порядок слов. Стало лучше. А в конце концов так осмелел, что вводил целые предложения пояснительного характера. Статьи по размеру перестали соответствовать оригиналу, и Арсентий Петрович не раз ворчал, перекраивая газетную полосу из-за “припека”, как он выражался.
Ринтыну нравилась редакционная обстановка, и он старался работать над переводами непосредственно в редакции. Наборщики делали много ошибок в чукотском тексте, и Ринтыну доставляло большое удовольствие править пахнувшие типографской краской гранки со своими переводами. Ринтын написал несколько собственных заметок и бережно хранил эти номера газет.
Когда наступили зимние каникулы, ребята стали бывать в редакции ежедневно.
Однажды Василий Гаврилович сказал Ринтыну: