Время таяния снегов

Саша положил на землю связку железа.
– Да, Ленинград – самый прекрасный город. Даже во время блокады, занесенный снегом, он был красив.
– А сильно разрушен Ленинград? – с тревогой спросил Ринтын.
– Не очень сильно,– ответил Саша и тут же поспешно добавил: – Не знаю точно, ведь город большой, везде не побываешь.
– Университет цел? – с нескрываемой тревогой спросил Ринтын.
– А где он находится? – пожал плечами Саша.
– На набережной, на берегу реки Невы…
– Не знаю,– неуверенно ответил Саша.– На набережных, кажется, нет сильно разрушенных домов.
Саша Гольцев был рад, что Ринтын так интересуется Ленинградом, и очень хотел рассказать все самое хорошее об этом городе. Но чаще на память приходили картины ленинградской блокады.
Кайон с неодобрением относился к дружбе Ринтына с Сашей Гольцевым. Он несколько раз попытался отозваться о Саше плохо, но Ринтын горячо встал на его защиту:
– Да ты знаешь, что он вынес? Он был в Ленинграде во время блокады – вот почему он такой худой и слабый.
– Слабый – это верно,– сказал Кайон.
21
С переходом учащихся в новое отремонтированное общежитие учебная жизнь вошла в нормальное русло. Потянулись дни напряженной учебы.
Приближались Октябрьские праздники. Почти все девушки и ребята после занятий оставались в училище на репетицию художественной самодеятельности. Регулярному занятию кружков предшествовало довольно бурное заседание комсомольского комитета. На общем собрании было принято решение: всем комсомольцам участвовать в праздничном концерте. Большинство ребят записались в хоровой кружок. Учитель музыки Федор Иосифович удовлетворенно потирал руки. Сам он не умел петь и сипел на уроках, но этот его недостаток покрывался исключительным умением играть на пианино. Ламут Дулган, большой любитель музыки, за глаза уважительно называл его Бетховеном.
В драматический кружок, руководить которым взялся преподаватель рисования Филипп Филиппыч Коршунов, записались только двое: Тамара Вогулова и чуванец из Марково – Кеша Куркутский. Тогда снова собрался комсомольский комитет. Ринтыну, Саше Гольцеву и Кайону предложили идти в драмкружок.
Кайон сокрушенно разводил руками:
– А я-то думал остаться в хоре. Там ведь не видно, поешь ты или так просто рот разеваешь. Ну, что будем делать, артисты?
– Что-нибудь сыграем,– бодрился Саша.– А может быть, в нас действительно заложен артистический талант?
– Может быть,– угрюмо согласился с ним Кайон.
Тамара Вогулова критически оглядела новых членов драмкружка.
Кайон сердито заметил:
– Ну что ты нас разглядываешь, словно каюр, покупающий собак?
– А как ты думаешь? На сцене не так просто выступать. Нужен особый талант.
– А у тебя он есть? – ехидно спросил Кайон.
Тамара густо покраснела и промолчала.
Филипп Филиппыч тоже внимательно оглядел ребят, хотя мог это сделать значительно раньше на уроках рисования. Он был маленького роста, и у него была привычка резко запрокидывать голову, отбрасывая назад жидкие, едва закрывающие лысину длинные волосы.
– Ну что ж,– заключил он осмотр,– попробуем свои силы на подмостках, как говорится.
Выбор пьесы занял еще несколько дней. Затем на очередном собрании кружковцев Филипп Филиппыч объявил, что будут репетировать “Юбилей” – шутку в одном действии Антона Павловича Чехова, и тут же распределил роли. Роль Хирина дали Ринтыну. Кайон должен был представлять директора банка взаимного кредита Шипучина.
– Я не знаю, что такое банк взаимного кредита,– заявил Кайон, надеясь таким образом отделаться от роли.
– Это не обязательно,– успокоил его Филипп Филиппыч.
Татьяну Алексеевну играла Тамара Вогулова. На роль Мерчуткиной с большим трудом уговорили Аню Тэгрынэ из Туманской.
Несколько вечеров провели за чтением пьесы, потом каждый выписал в свою тетрадку роль и стал учить ее.
Содержание пьесы заинтересовало всех участников кружка. Кайон перестал сомневаться в своих сценических способностях и все время подавал реплики.
Саше роли не досталось, и он вынужден был скрепя сердце стать суфлером.
Пронзительные морозы сменялись ураганами, выдувавшими остатки тепла из новых общежитии.
Непросохшая как следует штукатурка растрескалась и валилась на головы. Иногда среди ночи раздавался глухой стук, за которым следовали стон и сильное ругательство.
Угол Ринтына в этом отношении был более безопасным. Штукатурка здесь держалась прочно, и во вьюжные дни его не заносило снегом, как Виктора Келеуги, койка которого находилась против окна. Виктор любил поспать, и любимым развлечением ребят было будить его. К утру Виктор так съеживался от холода, что добрая половина кровати оставалась пустой. А в пуржистые ночи в ногах образовывался сугробчик.
– Виктор, вытяни ноги! – кричали над ухом Келеуги.
Бедняга, напуганный, спросонья вытягивал голые ноги прямо на снег. Сон с него снимало как рукой, и он, ругаясь, поднимался с кровати.
22
Был банный день. С утра кастелянша училища выдала чистое белье. И день выдался на славу: низкое солнце заливало ослепительным светом лиман, окрестные горы, дома. Покрытые изморозью огромные железные мачты казались волшебными.
Ринтыну было тепло в новом зимнем пальто, в валенках. За несколько дней до седьмого ноября всем в интернате выдали новую одежду.
Баня находилась в конце поселка. Это был небольшой домик, разделенный перегородкой на два отделения – предбанник и мыльню, которая одновременно могла быть и парной.
Ребята разделись, обулись в калоши или старые ботинки и направились в мыльню. Ноги скользили по льду. Это застыла не успевшая стечь с прошлой бани вода.
В жарком тумане среди смуглых тел выделялся своей белизной Саша Гольцев. Каждому хотелось шлепнуть его по тощей спине. Он забрался под самый потолок и оттуда вздыхал:
– Эх! Жаль, веника нет…
– Ты что, захотел лед подмести? – весело крикнул ему Кайон.
– Похлестать себя с паром – веник нужен,– пояснил Саша.
– Это зачем? – с подозрением спросил Кайон.
– Для поднятия настроения,– невозмутимо ответил Саша,– на Руси издавна так водится.