Вопреки небесам
Потом она вдруг улыбнулась, от чего все перевернулось у него в груди. Да, его худшие опасения подтвердились. Глядя на молодую женщину, которая, мечтательно улыбаясь, приподняла двумя пальцами ночную рубашку, словно это была юбка бального платья, Робби окончательно уверился в том, что Сара Макдональд потеряла рассудок.
Молодой человек не успел опомниться, а она уже стрелой помчалась к внутреннему двору, и он догнал ее только потому, что она не справилась с замком на воротах.
— Нет, Сара, туда нельзя, — мягко сказал Робби, преграждая ей путь и беря за руки. — Вот так, хорошо… умница…
Вероятно, на нее подействовали не столько его слова, сколько тон, которым они были произнесены. Сара послушно дала увести себя от ворот, не сопротивлялась, когда он, держа ее за руку, миновал розовый сад, вошел в большой зал и лишь тут понял, насколько холодно снаружи, удивившись, как Сара выдержала лютую стужу.
Не отпуская ее руки, он ворковал над ней, успокаивал, когда она испуганно вскрикивала. Служанка замерла с тряпкой и ошарашенно уставилась на странную пару, но это не остановило Робби, как и появление Мэри. Коснувшись его рукава, та попыталась что-то сказать, но, заметив выражение лица молодого человека, просто кивнула и со вздохом повела его в комнату Сары. Хромота усилилась, но Робби упорно шел, одержимый мыслью побыстрее доставить свой драгоценный груз в тихую гавань.
Стоило им переступить порог спальни, как на них, словно коршун, налетела Агнес. Понимая, что спорить бесполезно, и не желая делать Сару предметом непристойного торга, Робби нехотя уступил ее заботам горничной.
Дверь тут же захлопнулась. В поисках сочувствия молодой человек обернулся к Мэри.
— Ты видела ее руки? — На его лице был написан ужас.
Он не мог забыть многочисленные синяки, тянувшиеся цепочками от плеч до ладоней: одни темно-лиловые, другие, более старые, приобрели желтовато-зеленый оттенок, а свежие напоминали цветом кровь.
— А глаза? О Боже, ее глаза!..
Прежде небесно-голубые, широко открытые и доверчивые, они подернулись стариковской пленкой, во взгляде появилось безумие. Робби невольно вздрогнул, и Мэри с готовностью приняла его в свои объятия. От нежного прикосновения женщины, которая была вдвое меньше его ростом и вдвое старше, он вдруг почувствовал себя ребенком. Пока она ласково гладила, приговаривая: «Ну-ну, паренек, успокойся», он с трудом сдерживал слезы, порой все же давая им волю.
И если часть слез пролилась на черное бомбазиновое платье Мэри, а ее глаза тоже предательски заблестели, отражая печаль, камнем легшую ей на сердце, об этом не узнал никто, кроме них двоих. За свою долгую жизнь Мэри Макдональд научилась ценить дружеское участие и понимала, о чем можно рассказывать, а о чем лучше умолчать.
И еще она знала цену настоящему чувству, поскольку когда-то сама его испытала.