Витязь в барсовой шкуре

11. Послание Тариэля к царю индийскому, когда он победил кхатавов
 
Написал царю посланье: «Царь, судьба нам шлет даянья,
А кхатавам наказанье за измену и беду.
Знай из вести замедленной — самый царь их полоненный.
Я, добычей нагруженный, много пленных приведу».
Жив закон, в порядке сила. Так добычи много было,
Что верблюдов не хватило. На быков я грузы клал.
Добыл чести я и славы. Были сломлены кхатавы.
Через бранные забавы получил, чего желал.
Царь кхатавов оробелый был в индийские пределы
Приведен рукою смелой. И отец приемный мой
Возносил мне восхваленья. Тем хвалам, что вне сравненья
Да не будет повторенья. И как врач он был со мной.
Все ли сказывать я стану? Он осматривал мне рану.
А потом повел к майдану. Площадь вся была в шатрах.
Кто хотел, вступал в беседу. Зван был к царскому обеду.
Говорил он про победу. Свет горел в его глазах.
Эту ночь мы без печали веселились, пировали.
Утром в город путь держали, удаляясь от шатров.
Царь сказал: «Пусть радость славы явят пленные кхатавы.
Да придет их строй лукавый пред лицо моих бойцов».
Тут для первого я раза, в исполнение наказа,
Привожу царя Рамаза. Ласков был ему прием.
Царь встречает как родного. Об измене ни полслова.
Если храбрость не сурова, доблесть высшая есть в том.
 
Час не малый, час пристойный, с ним он был в беседе стройной. 
Если ток течет спокойный, он не роет берега. 
А с зарею, в миг свиданья, слово молвил состраданья: — 
«Наложу ли наказанье на сраженного врага?»
Я дерзнул сказать: «От бога милосердья к грешным много. 
Так и ты суди не строго пораженного его». 
Царь сказал ему: «Прощенье — для проступка заблужденье. 
Но уж только повторенья чтобы не было того».
Взяв стократно сто драхани, и кхатаури, и дани
Как парча, и шелк, и ткани, где главенствует атлас,
Он ему, с толпой придворных, дал как дар одежд узорных.
И без всяких слов укорных был отпущен царь Рамаз.
От склоненного кхатава — благодарность, честь и слава. 
«Богом я клянусь, лукаво поступил я пред тобой. 
Но убей меня, коль вдвое совершу еще такое». 
С этим отбыл он в покое, взявши всех своих с собой.
Минул час седой рассвета. От царя письмо привета. 
Так гласило слово это: «Я с тобой был разлучен. 
Уж три месяца томленья. На охоте развлеченья Я не знал. 
На приглашенье приходи, хоть утомлен».
Я наряд надел не темный, и в чертог пришел приемный. 
Встречен был толпой огромной, целой стаей соколов. 
Царь как солнце. В блеске взгляда — сердца видится услада. 
Вид меня — ему отрада. Я служить ему готов.
Он шепнул царице тайно, — я узнал о том случайно, — 
Что ему необычайно мил вернувшись я с войны. 
«Тариэль — одно сиянье. В нем и темному сверканье, — 
Молвит, — мы его желанья тотчас выполнить должны».
Вот решение какое принял я: он побыл в бое. 
Пусть же тот, чей стан — алоэ, кто как солнце скрыл в лице, 
Знает также путь к отрадам, и с тобой увидит рядом 
Деву-розу с царским взглядом. Встретьте обе нас в дворце.
Целым выводком орлиным, по холмам и по стремнинам, 
По равнине и долинам, чтоб зверей в бегу настичь, 
Мчались весело мы с псами, забавлялись соколами, 
Не играли мы мячами, дважды подняли мы дичь.
Чтоб мои увидеть чары, шли толпами на базары. 
Те, кто юны, те, кто стары, на меня смотрели с крыш. 
Я, в нарядах с бахромою, розой бледной был с росою, 
Млели все, пьяняся мною, — то не ложь, а правда лишь.
Я надел покров богатый, у кхатавов с бою взятый.
Каждый, блеском чар объятый, от меня с ума сходил.
Вот мой царь с коня спустился. Мы в дворце. Там лик светился
Солнцесветлой. Я смутился. Задрожал в упадке сил.
Облечен был стан прекрасный пышной тканью желто-красной, 
Строй был дев за ней согласный, — словно воды в берега.
Влились, ток мягча разлива. Рдели розы щек красиво. 
Заревого свет отлива, и коралл, и жемчуга.
Я стоял там. Стройно тело. Но одна рука висела
На повязке. Поглядела тут царица на меня.
С трона быстро восставала, и как сына целовала.
«От тебя твой враг, — сказала, — побежит как от огня».
Я царями был уважен, рядом с ними был посажен. 
Против — солнце. Лик тот важен и прекрасен был в огне. 
Мы почти сидели рядом, мы тайком менялись взглядом. 
Весь я отдан был усладам. Жизнь без них отрава мне.
Начат пир. Все время наше. В бирюзовой пышной чаше 
Свет вина. И в цвете краше по лазурному рубин. 
Ликованье вне сравненья. От царя — постановленье: 
«Не уйдет без опьяненья с пированья ни один».
Был я радостен в избытке. В том причина не напитки. 
Золотые в сердце слитки и расплавленная медь. 
В сердце я смирял пожары, молний пламенных удары. 
Сколь пленительны те чары — на любимую глядеть.
Песни звонкие звучали. Вдруг певцы все замолчали. 
Царь велел. Ему внимали. Молвил: «Сын мой Тариэль. 
Мы ликуем в упоеньи. Враг наш в тяжком пораженьи. 
Ты как светоч в вознесеньи. Твой удар доходит в цель.
Ты склонять не должен вежды. На тебя всех нас надежды. 
Нужно б дать тебе одежды, но нельзя снимать твоих. 
Твой наряд — наряд прекрасный. И зарей горишь ты ясной. 
Славой светишь полновластной. Сто богатств — имеешь их».
Вновь, веселый, он садится. Пьют вино и песня длится. 
Арфы нежный звон струится. Веселится пенье лир. 
В мгле закатной огневицы отошли к себе царицы. 
К краю сна зовут ресницы. Тут уж больше пир не пир.
Ночь идет, ведет туманы. Встали мы. Долой стаканы. 
Мы и так довольно пьяны. Вот я в комнате своей. 
Над собой утратил власть я. Пленник нежного участья. 
Вспомиаю, полон счастья, как смотрела. В мысли — с ней.
Раб пришел. Восторг мне внове. Ждет там женщина в покрове.
Это вестница любови. Я вскочил. Горит мой взгляд. 
Я бегу скорей навстречу. Лаской вестницу привечу. 
Знаю счастия предтечу, то пришла ко мне Асмат.
Весь я в ласке необманной. Ведь приходит от желанной. 
От Нэстан, лучом венчанной. Удержав ее поклон, 
С поцелуем обнимаю, на постель с собой сажаю, 
«Ты как тополь, — возглашаю. — Он красивым сотворен.
Говори о ней. Внемлю я. Только ей горю, тоскуя». 
Отвечает: «Все скажу я. Но не только счастье есть. 
Вы друг друга повстречали. В этом отдых от печали. 
Взоры, встретясь, свет качали. От нее несу я весть».