Когда дьявол пляшет
— Я не могу ничего оставлять на взводе, — заметил О’Нил. — Слишком много крупных животных. У нас стоят сенсоры, и хотя иногда забредают дикие послины, на автомат мы ставим только во время нападения.
— Знаете, — произнес Мюллер, — я чувствую себя полным идиотом. Мы тут себе разгуливаем, а в этих лесах водятся дикари. Мы уже натыкались на них раньше. А без оружия мы все равно что ходячий провиант.
— У него нет оружия, — сказала Элгарс, указывая на Папу О’Нила. — А он живет здесь.
— О, маловерные, — отозвался О’Нил, сунул руку за спину и вытащил нечто, напоминавшие миниатюрную пушку.
— «Орел Пустыни»? — спросил Мюллер, протягивая руку.
— Один в стволе, — ответил Папа О’Нил, перевернул оружие и подал рукояткой вперед. — «Орел Пустыни» под патрон пятидесятого калибра «Экшн Экспресс».
— Здорово, — сказал мастер-сержант. Он вынул обойму, оттянул затвор и достал патрон из патронника. Стальной с медным покрытием патрон был размером с его большой палец. — Господи! Да он огромадный!
— Патрон сорок пятого калибра в гильзе просто болтается, — рассмеялся Папа О’Нил. — Я как-то проверил при перезарядке. А пуля новой конструкции, «Винчестер Черный Носорог». Она свалит послина одним выстрелом, все равно куда попадешь. И их тут семь. Я устал вечно таскать на себе винтовку.
Элгарс осторожно взяла пистолет и взяла его на изготовку безупречной хваткой двумя руками.
— Мне нравится, но для моих рук рукоятка слишком велика.
— Что есть, то есть, — сказал Папа О’Нил. Он полил мясо соусом для барбекю, затем заново зарядил пистолет и спрятал его в кобуру. — И отдача просто зверская. Но ей-богу, мощная штука!
Он прикончил пиво, прополоскал бутылку под струей из выведенного наружу крана и поставил горлышком вниз на подставку, явно предназначенную для этой цели. Затем рыгнул и посмотрел на солнце.
— Если стартуем сейчас, то сможем добраться до пещер и вернуться обратно к обеду. Это позволит нам всю вторую половину дня дуть пиво, врать о своих давних приключениях и вести себя так, словно мы не усталые старые пердуны.
— Меня устраивает, — ухмыльнулся Мосович.
— Тогда вперед вооружаться, — сказал О’Нил. — Не стоит разгуливать по этим холмам с одним только пистолетом. Даже таким большим.
* * *Уэнди улыбнулась, когда Шари с Кэлли вошли на кухню.
— Вижу, ты последовала моему совету, — сказала она. — Хорошая работа. Если не сказать больше.
— А… — произнесла Кэлли.
— Потребовалось немного подправить, — призналась Шари.
— Деда сказал, у меня глаза были, как у енота, — обидчиво сказала Кэлли.
— У тебя и были глаза енота, — сказала Шари. — И позже Уэнди может показать тебе, как правильно сделать енотовые глаза; я как-то видела, как Уэнди сделала себе «внешность Бритни Спирс». Очень похоже.
Уэнди показала ей язык, но в остальном от комментариев воздержалась.
— А до той поры, — продолжала Шари, — обходись минимумом. На самом деле тебе оно особо и не нужно, знаешь ли. Большинство косметики придумано для того, чтобы женщины выглядели так, как ты без нее. И знай, не стоит намазывать ее на манер боевой раскраски, потому что так делают юные дамочки, кто продает свои ласки. И если пройдешься по центру Франклина так накрашенная, не удивляйся, когда один из тех солдат поймет тебя неправильно.
— Я просто устала быть «своим парнем», — сказала Кэлли. — То есть, пока у меня не начала расти грудь, и мальчики не стали виться вокруг меня с высунутыми до земли языками, Деда обращался со мной, как с парнем. Теперь он хочет заточить меня в башню, пока мои волосы не отрастут настолько, чтобы по ним можно было спуститься!
Шари улыбнулась и покачала головой.
— Он отец. То есть дед, но это практически одно и то же. На самом деле он желает тебе самого лучшего, на его взгляд. Он может быть прав, а может, и ошибается, но он старается делать именно это. Любой родитель старается сделать именно это, — со вздохом закончила она.
— Дело еще в том, что он сам парень, — сказала Уэнди. — Он был одним из тех мальчишек с высунутыми языками, и он знает, о чем они думают, и он знает, чего они хотят. И все, чего хотят девяносто девять процентов из них, это взобраться на тебя. Чтобы этого добиться, они что угодно скажут и что угодно сделают. Некоторые даже готовы применить силу. Он знает, что они думают, он знает, о чем они разговаривают друг с другом в казарме, и он знает, на что они готовы пойти, чтобы добиться этого. Именно поэтому у него такая паранойя.
— У меня тоже паранойя по этому поводу, — сказала Кэлли. — Достаточно, чтобы на тебя пару раз поохотились, и у тебя действительно развивается паранойя. Но…
— Никаких «но» в моем случае, — сказала Уэнди. — Я прожила четыре, какое там, шесть лет с репутацией школьной потаскушки, потому что была единственной не дающей девочкой. Даже не упомню, сколько раз на летних свиданиях я потела в длинном свитере и туго затянутых брюках. И ни разу не пыталась открыть электронный замок. Я не садилась на заднее сиденье, куда не надо было, потому что можно нажать на чертов детский замок безопасности, и я не смогла бы открыть дверь. Я шла домой пешком по меньшей мере шесть раз за четыре года. Когда дело доходит до парней и гормонов, чрезмерной паранойи не бывает.
— Есть кое-что и похуже, — угрюмо сказала Шари. — Если ты ошибешься в своем выборе на том заднем сиденье, то можешь дойти до такого момента, что по-настоящему поверишь, что виновата во всем. Что тебя бьют, потому что это все твоя вина. Что заслуживаешь дурного обращения, потому что недостаточно хороша, недостаточно красива, недостаточно умна.
Она остановилась и посмотрела на Кэлли, мотавшую головой.
— Не пойми меня неправильно, мужчины — это великолепно, и у них есть свое место…
— Чинить краны и электропроводку, — фыркнула Уэнди. — Носить тяжести… убивать пауков…
— …но выбрать правильно — самое важное, что тебе предстоит, — продолжала Шари, строго посмотрев на Уэнди. — На этом месте все мои советы вянут. Я никогда не была способна выбрать ничего путного.