Те же и скунс–2
– Пардона прошу, – Тарас приблизился к пирующим и нехорошо улыбнулся, – Георгия Ивановича хочу.
– А ты сам-то кто будешь, сирота? – Обладатель противосолнечных презрительно оглядел визитёра. – Занят он, отдыхает. Надо тебе, подгребай завтра в офис, там и перетрём…
Он хотел сказать что-то ещё, но, не докончив фразы, с грохотом растянулся на полу. Таким тоном с тихвинскими разговаривать было не принято! Они на подобное обидеться могли! И не слегка, а всерьёз!..
– Ну-ка, падло… – Схватив второго очкарика за шкирку, Тарас решительно поволок его на улицу воспитывать, а Сморчок уже метелил по-черному распростёртого на полу грубияна – только паркет скрипел да рёбра трещали. Скучную благопристойность «застойного» кафе как ветром сдуло – женский визг, звон посуды, довольный гомон дальнобойщиков: как же, и хлеб, и зрелище, да притом на халяву!.. Подскочивший охранник запнулся о чью-то ногу и тут же, плотно получив по затылку, тихо залёг у сортира – а неча мешать!.. На прощание Сморчок угробил витраж и рванул к выходу мимо жмущихся возле стенки халдеев. Программа-максимум – насчёт «оборотки» – не выгорала, но и то хлеб. Сморчок хорошо знал, когда следует откланиваться. И наработанный инстинкт подсказывал ему – скорее на улицу!..
…А на улице стоял с распахнутыми дверцами милицейский «Уазик», и трое ментов ломали дубинки о хрипящего, бешено рвущегося Тараса. Менты были как на подбор здоровенные и действовали профессионально. Не иначе, толстый бармен надавил тревожную кнопку, и к «Менуэту» быстренько подвалила ближайшая группа захвата… Сморчок, не раздумывая, ужом метнулся в сторону, со скоростью олимпийского спринтера пронёсся дворами и, нырнув в проходняк, основательно взял ноги в руки. Хрен догоните, сволочи!..
Церемониться с Тарасом не стали – заковали в наручники и отвезли в шестидесятое отделение, где помдеж без разговоров бросил его в «тигрятник». Разговоры начались, когда в отдел начали прибывать потерпевшие. «Цхрыслеры» мотали сопли, марали бумагу, подыскивая адекватные выражения (оба как-никак трудились в издательстве, привыкли работать со словом…) и зверски косились в сторону Кораблёва. Особенно люто сверкал подбитым глазом господин Храбров. Тарас молча растирал смятые наручниками запястья – он всё же зацепил кого-то в форме, так что «захватчики» отволтузили его от души, – и старался отогнать упорно маячивший перед глазами призрак «неба в клеточку».
А после случилась вещь, которая ему до крайности не понравилась. Издалека раздался вой сирен, послышались грозные шаги, и дежурный по отделу вскочил словно наскипидаренный:
– Товарищ ген…
Не обращая на него внимания, «товарищ ген» зарычал и кинулся к подраненному Храброву:
– Гоша, сынок, ты мне только скажи – кто?..
Плата за страх (финал).
Врач возился с Жуковым-старшим нескончаемо долго. Выглянув в одиннадцатый раз к «Москвичу», Валерий Александрович посмотрел на медленную зимнюю зарю, дотлевавшую между домами, затосковал и не без раздражения подумал, что за это время бате можно было вытащить не один-единственный шатко державшийся зуб, а все тридцать два. Мысль была крамольной, нехорошей, и он погнал её прочь. Хотя на самом деле ни в сглаз, ни в порчу не верил. Просто он любил отца и с каждым годом всё отчётливее сознавал краткость совместного пути, ещё отмеренного им в этой жизни. Радоваться надо, что батя ругается и ворчит. Что он не замкнулся в своём собственном мирке, куда извне уже не проникнуть. Что он у него пока ещё есть…
В таком вот философском настроении Валерий Александрович вернулся в вестибюль клиники – и тут же вновь угодил под горячую руку разгневанного родителя. Оказывается, в его отсутствие Жуков-старший наконец вышел из врачебного кабинета и, не обнаружив сына у двери, решил пуститься на поиски. Но, по счастью, дальше гардероба продвинуться не смог, ибо Валерий Александрович унёс в кармане номерок от пальто.
– А я почём знаю, куда ты подевался! – прошамкал батя сердито (вынутый зуб занимал стратегическую позицию, и отсутствие протеза мешало говорить внятно). – Может, домой укатил! Или на вокзал кого-то за деньги повёз!..
Что-нибудь более несправедливое и обидное даже при сильном желании трудно было придумать. Наверное, Александр Васильевич страдал и от боли в распухшей десне (доктор сделал укол, но действие лекарства кончалось), и от невозможности говорить внятно, как все нормальные люди (вот в такие моменты и начинаешь бесповоротно чувствовать себя стариком), и оттого, наконец, что за изготовление нового мостика придётся отдать чёртову уймищу денег (брать которые, естественно, придётся опять же у сына, ибо с пенсии не разгуляешься, а на все жизненные сбережения теперь разве что кило дешёвой колбаски)… Валерий Александрович добыл из гардероба его пальто и повёл отца к тёплой, только что прогретой машине.
Солнечный свет между тем совсем ушёл с неба, вместо него в низких облаках плавало рыжее зарево уличных фонарей. Жуков-младший всегда старался возвращаться из автомобильных поездок засветло, и в результате опыт вождения в темноте у него был минимальный. Пока он ждал отца и обдумывал путь домой, в душе поднимали голову всевозможные страхи, но стоило сесть за руль – и оказалось, что полученный утром урок не прошёл даром. Что-то в мозгу приноровилось к скользкой дороге и автоматически выбирало нужный режим, позволяя сосредоточиться на более актуальных вещах. На том, чтобы не дать себя ослепить ярким фарам встречного и вовремя узнать впереди нужный поворот, закамуфлированный уличными огнями и темнотой. Валерий Александрович доехал до Байконурской без единого приключения.
– А ты молодец, – сказал батя, когда он въехал во двор и осторожно пробирался между припаркованными автомобилями. – Совсем хорошо ездить стал. Ночь, лёд повсюду, а ты спокойненько так… – Но тут же схватился за ремень безопасности и закричал: – Да не отвлекайся, смотри, куда руль крутишь!.. Чуть его не задел!..
От предложения подняться в родительскую квартиру и выпить с дороги горяченького чайку Валерий Александрович отказался. То есть он бы, конечно, с удовольствием, но ему было известно по опыту, что такой визит затянулся бы ещё дольше, чем батин – к дантисту, а на часах и так уже маячила половина восьмого. Кроме того, после чая с мамиными плюшками захочется на диван, а не на улицу к остывшему «Москвичу»… да ещё тащиться до дома через весь город. Нет уж. Лучше отмучиться сразу.