Те же и скунс–2
Скоро на дно банок начинали оседать белые хлопья. Через три дня Эсфирь Самуиловна торжественно цедила раствор. Осадок высушивала на фильтровальной бумаге и уносила куда-то, а склянки тщательно кипятила в большой зелёной кастрюле. Потом всё повторялось сначала.
И если «норвежский лесной» подходил к банкам ближе чем на два метра, хозяйка строго шикала на него и – дело неслыханное – даже замахивалась полотенцем. Естественно, репрессии лишь подогревали Васькину любознательность. И он давно понял: всё то, что воспрещалось ему днём, можно было беспрепятственно совершить ночью. В первый же вечер после появления таинственных баночек кот терпеливо дождался, когда тётя Фира выключила свет и уснула, а потом вспрыгнул на полку буфета и планомерно изучил всё там стоявшее. К его некоторому разочарованию, ничего вкусного или по крайней мере съедобного в банках не обнаружилось. Так, как пахло из-под марлевых крышек, мог бы пахнуть разведённый в воде мел… Хозяйкина химическая лаборатория сразу лишилась привлекательности, и кот перестал на неё посягать. Тётя Фира гладила любимца и хвасталась Снегирёву:
– Видите, Алёша, какой котик послушный? Сказала – нельзя, он сразу и понял…
…В тот день ничто не предвещало трагедии. Эсфирь Самуиловна расставила на столе батарею прошпаренных банок, выложила полученные под залог и расписку пакетики безымянного вещества. Скрупулёзно вымыла руки и сняла с аквариума стекло, собираясь в полном соответствии с инструкцией разливать воду. Происходило всё это далеко не впервые, и Васька, спавший в углу дивана, лишь лениво приоткрыл один глаз. Правда, в следующую секунду пришлось открыть уже оба и даже вскинуть голову, навостряя уши: на тумбочке заверещал телефон.
Звонила Софочка. Младшая невестка прислала ей из Израиля письмо с новостями тамошней жизни, которые требовалось немедленно обсудить. Разговор получился долгим. Эсфирь Самуиловна сначала стояла у тумбочки, прижимая трубку плечом и по давней привычке держа на весу «стерильные» руки. Потом поняла, что повторной обработки не миновать, ногой пододвинула табуретку и села.
Васька сладко зевнул, потянулся и стал жадно следить за бликами на стене. Сквозь окно в комнату заглядывало нечастое зимнее солнце, а тётя Фира, оставившая мысль о стерильности, как на грех, вертела в руке очки – по обоям метался стремительный и яркий солнечный зайчик. Кот сжался в тугую охотничью пружину, жёлтые глаза разгорелись, а кончик хвоста начал подёргиваться.
– Ой вэй, Софочка, ну не надо так волноваться, – увещевала тётя Фира подругу. Блик дразняще пронёсся мимо самой Васькиной морды и улетел вверх по стене. Пружина стремительно развернулась – кот щёлкнул зубами и взмыл следом за дичью. Царапнул по обоям когтями, перевернулся в воздухе… Диван едва слышно вздохнул когда-то продавленными пружинами.
– Ну конечно, климат есть климат, – тётя Фира была поглощена обстоятельствами нездоровья никому не известной Зои Абрамовны. – Но, Софочка, ты же знаешь, что в нашем возрасте даже в городе из одного района в другой переезжать…
Солнечный зайчик опять ускользнул из-под Васькиных лап и нашёл убежище на шкафу. Кот метнулся через диван и, оттолкнувшись от валика, азартно прыгнул на крышку аквариума. С неё было так удобно перескакивать прямо на шкаф, туда, где за книгами притаилась воображаемая добыча…
Свою ошибку он понял на середине прыжка.
– Мя-а-а-а!.. – заорал он дурным голосом, изворачиваясь на лету. Увы! Изменить траекторию было уже невозможно. Васька хвостом вперёд влетел в «открытый бассейн» и окунулся почти с головой. Драгоценная выдержанная вода хлынула на пол, аквариум тяжело покачнулся, расплёскиваясь ещё больше, и едва устоял. Эсфирь Самуиловна выронила телефонную трубку и в ужасе обернулась на звук разрушения. Васька истошно вопил и барахтался, пытаясь зацепиться за край. Когти скользили по гладкому выпуклому стеклу, производя классический скрип ножа по тарелке. Софочка ещё что-то говорила из телефона, но слушать её было уже некому. Тётя Фира вскочила, уронив табуретку, и с невнятными восклицаниями устремилась в гущу событий…
Когда немного погодя в комнату заглянул Алексей Снегирёв, его глазам предстал пейзаж, достойный кисти великого Айвазовского. Во всяком случае, следы вторжения моря ощущались вполне. На полу темнели контуры чудовищной лужи, кое-как собранной тряпкой. Источник, породивший девятый вал наводнения, никакому сомнению не подлежал – вид полупустого аквариума говорил сам за себя. Тёти-Фирины банки, которые она, готовясь к разведению порошка, выставляла математически правильными рядами, сгрудились на столе как попало, половина была перевёрнута, а кое-какие даже разбились. На белой бумаге темнели отпечатки мокрых лап, из порванных пакетиков высыпался порошок…
– Гибель «Титаника», – вздохнул Снегирёв. – Тётя Фира, может, я вам чем помогу?..
Его квартирная хозяйка, пригнувшись к самому полу, стояла на коленях возле дивана и яростно шуровала под ним шваброй:
– Вылазь оттуда, шлимазол!.. Вылазь, кому говорю!.. Из-под дивана раздавалось шипение загнанного в угол кота и время от времени – удары когтей.
– Тётя Фира, – сказал Снегирёв.
Старая женщина оглянулась на него, обречённо бросила швабру и попыталась подняться. Колени отказались повиноваться. Эсфирь Самуиловна неловко села на мокрый пол и заплакала.
– Ну-у, тётя Фира… – Алексей живо подхватил её и усадил в кресло возле окна, которого, по счастью, не коснулся разгром. – Да выкиньте вы его к бесу, этот ваш порошок, одни огорчения от него…
– Алёша… – простонала она. – Вы же понимаете… Снегирёв понимал. Очень хорошо понимал. И много раз пытался ей объяснить, как в действительности работала пресловутая Монина контора, по великому блату осчастливившая её «надомным трудом». Да, они в самом деле платили. Но при заключении договора взимали залог. Якобы за предназначенное для растворения вещество – которое на самом деле никаким сырьём для мазей и кремов не являлось. Залог, принятый у вновь поступивших, частично шёл на «трудовые» выплаты тем, кому посчастливилось заключить договор чуточку раньше. А поскольку всё дело разрасталось со скоростью снежного кома…