Болотные робинзоны
Он попробовал схватить Гришаку за шиворот, но тот ловко увернулся и отбежал, продолжая держать Маринку за руку.
— Не пойдём! — крикнул он так звонко, что бабушка Ульяна схватилась за платок и надвинула его себе на уши.
Саша быстро подошёл к Гришаке.
— Гришака, — сказал он ласково. — А что, если мы твоей маме письмо оставим? Куда ей за вами приходить, а?..
— Письмо… — повторил Гришака медленно и недоверчиво, и пальцы его, державшие руку Маринки, слегка разжались. — Какое письмо?
— А вот сейчас, — Саша говорил уже увереннее, — возьмём и напишем: «Мы ушли на Андрюшкин остров». Она прочитает и придёт. Пойдём скорее. — И Саша направился к стоявшей невдалеке печке. Гришака с Маринкой медленно двинулись за ним.
Однако победа была завоёвана только наполовину: надо было придумать, чем и на чём писать. И быстро.
Вдоль края дороги стояли молодые, опалённые пожаром, берёзы. Листья их скрутились от жара, кора закоптилась, но уцелела. Саша вытащил из кармана небольшой складной нож — подарок матери. Несколько надрезов, и в руках у него оказалась полоска бересты. Уголёк в Малинке найти было легче всего. На нежной внутренней поверхности коры Саша вывел крупными буквами: «Мама, мы на Андрюшкином острове. Приходи. Гришака, Маринка».
Для неграмотного мальчика было бы достаточно просто нацарапать какие-нибудь каракули, но Саша был не в силах обмануть доверчивых ребят. Написал он тщательно и, вложив бересту в печь надписью вверх, придавил её по бокам кирпичами, чтобы не свернулась. Он проделал это так серьёзно, что и сам наполовину готов был поверить, что кто-то прочитает его письмо. Плотно задвинув заслонку, Саша поднял с земли палочку, привязал к ней тряпку и укрепил её так, чтобы она была видна издалека.
Гришака следил за его работой, полуоткрыв от удивления рот. Упрямство постепенно исчезло с его лица, и он взглянул на Сашу с такой благодарностью, что мальчику стало больно, и он поспешно отвернулся.
— Теперь прочитает, — Гришака потрогал тряпку на палочке и, повернувшись к Маринке, договорил: — Идём.
— Прочитает, — тоненьким голосом протянула Маринка и покорно заспешила за братом.
— Доиграетесь до немцев, — сердито проворчал дед Никита, но бабушка Ульяна, тревожно наблюдавшая за детьми, тихо сказала:
— Спасибо тебе, Сашок. А ну, идём скорее, головушки вы мои бедные.
Перейдя улицу, они огородами подошли к реке.
— Бродом пойдём, — коротко сказал дед, осторожно спустился с крутого берега на отмель и вошёл в прохладную воду.
Река в этом месте была мелкая, не выше колен. Войдя в неё, дед наклонился, ополоснул лицо и бороду, крепко отжал её и перекинул через плечо.
От реки тропинка шла сначала в прохладной тени старого дубового леса. Дед шагнул на неё осторожно, опираясь на крепкую палку. Все молчали.
— Вёрст с пяток так пройдём, — заговорил наконец дед и посмотрел вверх, точно ловил ускользавшие воспоминания. — Там две сосны стоят рядом, у них верхушки громом отбило. Там, понаправо, старый лес пойдёт, а поналево — гарь. Теперь она уж и не гарь, верно, давно лесом поросла. Молодняком этим и идти, а там бугорок, на нём дуб старый, обгорелый, сдалека его видно. Опалило его, когда лес горел, а совсем не сгорел. От того дуба уж каждый шаг с оглядкой. Другие приметы говорить буду. Глаза мои ещё видели, как последний раз ходил поглядеть, на старое чего-то потянуло.
Остановившись, дед Никита согнул молоденькую липку, сломал её, обрезал сучки, вершину и протянул шест Саше.
— За серёдку держи, — сказал он, — провалишься — она сдержит, по ней и выберешься на твёрдое место. Не забудь. Первый идёшь.
Сердце у Саши сильно забилось, но шага он не замедлил.