Карта мира

Рональд промолчал.
— Доверчивы наши современники! — воскликнул маркиз и оглушительно захохотал. Гости за столом последовали его примеру.
— Ничего подобного, разумеется, не было, — признался маркиз. — Полиэтиленовые пакеты я использую обычно на панцири ракообразным, а тело Агвиллы я вырастил на грядке в оранжерее — я вам потом ее покажу.
Рональд молил Бога, чтобы маркиз, наконец, сменил тему.
— Прошу прощения за это лирическое отступление. Я только хотел показать, что и в наши дни искусный художник способен на многое, что мудрецам минувших дней даже не снилось. Я оптимист, знаете ли. И меня не пугают даже ожившие мертвецы, что переполнили мои деревни, — я знаю, что и на эту напасть найду противоядие. Разум одержит победу.
— В вашем лице я вижу достойного продолжателя дела Разума, — одобрил Иегуда скрипучим голосом.
— Ценю ваши слова, — кивнул маркиз. — Жаль, что окружают меня в родном замке сплошь одни кретины. Я, изволите видеть, понимаю, что дворяне ныне подвыродились — и именно поэтому мужичье хлещет нас по щекам.
— Дворянство — это оплот! — невнятно воскликнул Лукас со своего места, параллельно набивая рот едой.
— Оплот чего, интересно? — поинтересовался маркиз и, не дожидаясь ответа, вздохнул:
— Я потому-то и борюсь с мужичьем, не жалея сил своих, что чувствую: нет уже того баланса между сословиями, что был раньше. Раз дворян настоящих так мало осталось, то и крестьян должно сделаться меньше.
Последняя фраза прозвучала достаточно зловеще.
— И какие же у вас методы борьбы с крестьянами?
— Традиционные, — с готовностью отвечал маркиз, словно ждал этого вопроса. — Дедовские, можно сказать: притеснение, угнетение, различного рода феодальные права, оскорбляющие самолюбие крестьян, — право первой ночи, сеньориальный суд с применением различных пыток, ярмо тяжелой барщины, в конце концов, просто немотивированные убийства: публичные казни или тайные умерщвления.
— А вы не боитесь, что тем самым только вконец озлобите крестьян и восстановите их против себя? — Лучше было бы, если бы я с ними сюсюкал? Один мой друг, тоже ученый, пошел именно этим путем — правда, не из любви к крестьянам, а опять-таки из ненависти. Бедняга исповедовал старинные заблуждения Дарвина и в них искал способ избавиться от крестьян. А опыты ставил на… тараканах. «Тараканы — ближайшее подобие человека низшего звания: у него одна только страсть — жрать то, что плохо лежит, и сотни всевозможных способов скрыться от карающей десницы. Как с ним бороться? Если я буду травить тараканов различными ядами, пусть и самыми действенными, то только окажу им услугу: слабейшие подохнут, зато сильнейшие в результате этого искусственного отбора станут такими неуязвимыми, что язви их не язви — ничем не уязвятся. Поступлю наоборот: стану тараканов прикармливать. Тогда они обленятся, разучатся сами добывать себе пропитание, слабейшие и глупейшие задавят своими генами сильнейших — и тут-то приду я, как смерть с косой, и срежу всю тараканью породу под корень». И действительно, стал прикармливать тараканов хлебушком, моченым сахаром, кашею, перестал гонять их по замку и слугам велел всячески с ними заигрывать.
— И что же, удался ему эксперимент? — полюбопытствовал Иегуда.
— Увы, нет: тараканы его съели уже через неделю, — грустно признался маркиз.
— А вам не приходила мысль, что крестьяне — наши кормильцы, и уничтожать их — все равно, что пилить сук, на котором мы все сидим? — поинтересовался Рональд.
— Лучше и вовсе сидеть без еды, чем нюхать отвратительный запах лаптей и портков, — наморщил нос Альфонс Бракксгаузентрупп. — Да и вообще, это слишком прагматичный подход. Вы что, всерьез думаете, что я борюсь с собственными крестьянами из-за классовых предрассудков? Классы, сословия — все это метафоры. Важно состояние души.
Его глаза мечтательно заблестели.
— Расскажу вам историю. Жил-был мальчик, который не мог спать по ночам — так сильно он боялся темноты. А был тот мальчик умный и отнюдь не трус — но вот боялся темноты и ничего не мог с этим поделать. Лишь только солнце заходило, и мама задувала свечу в его комнате и удалялась, его кровать окружали страшные чудовища — они тыкались в него своими горячими носами, царапали когтями, выли и скрипели. Он знал, разумеется, что они — лишь плод его воображения, но знал это только днем, а ночью даже его здравый, рационалистически мыслящий ум не мог ничего поделать с этими чудищами.
И вот однажды днем он сидел сонный и искал способ справиться со своими страхами. И придумал вот какую штуку: если не бояться чудовищ не получается, то надо заставить их бояться себя. А для этого нужно самому превратиться в страшнейшее на свете чудовище. И вот он пришел вечером в свою мрачную спальню, дождался, пока мама поцелует его в лоб, погасит свечу и уйдет — а затем сбросил одеяло и представил себя монстром, да вообразил такое страшилище, что не было в мире никого, кто не испугался бы до смерти. И он увидел, что чудовища, собравшиеся вокруг его постели, в страхе бросились врассыпную. И тогда он улыбнулся, лег на бок и впервые в жизни спокойно уснул, твердо зная, что больше никогда они не придут его пугать.
И утром он вышел в сад играть с другими детьми — но увидел, что они разбегаются от него в страхе. И пришел он к своим родителям — и увидел, что и они отшатнулись. И тогда он понял, что до конца жизни люди будут видеть его ужаснейшим монстром, хоть в зеркале он и отражался таким же ребенком, как и всегда.
Гости вовсю чавкали, опустив в тарелки, кажется, и уши свои, точно поросята в корыто.
— Это, конечно, автобиография? — улыбнулся Иегуда.
— О, только ее первая глава! — заверил его маркиз. — Дальше все было интересней и интересней. — Знаете, что такое серотонин?
— Гормон радости, вещество, отвечающее за хорошее настроение.
— Вот-вот. Врожденный недостаток серотонина убивает в человеке радость жизни — и радость эту нужно все время откуда-то черпать — из острых ощущений, например из чувства выполненного долга. Вот так я и начал борьбу с собственными крестьянами — чтобы поднять жизненный тонус и избавиться от некоторых комплексов. И знаете: поразительных достиг результатов! Уже через год, после того как сжег две деревни в своих угодьях и отправил их обитателей жить в лес, ко мне пришло ощущение осмысленности бытия. Я даже здоровый образ жизни стал вести: утречком на морозец голышом — обтираться, затем — легкий завтрак, на коня и в бой! Ставил себе задачу каждый день истреблять по одному таракану — и, представляете, выполнял план! И даже перевыполнял, бывало… Эх, времена были — мужички нарождались практически ежедневно, можно было не печься о том, что деревня обезлюдеет.
— Но это же просто негуманно, — осторожно заметил Рональд.
— Это с какой стороны посмотреть. Есть такая поговорка: волк — санитар леса. Волк убивает только слабых, больных зайчиков — и тем самым он улучшает заячью породу, избавляя ее от дурных и слабых генов. А драконы — санитары сказок: кого они убивают? Правильно, всяких там неудачников, оказавшихся невовремя не в том месте, трусов и слабаков, полезших спасать красавицу, не имея на то достаточно силенок. И тем самым драконы способствуют выведению арийской породы Иванов Царевичей, Василис Премудрых и их голубоглазых и бледнолицых детей, этих победителей, чемпионов — разве не так? Вот я и есть такой дракон — кто меня победит, действительно достоин продолжить свой род. Правда, пока таких я еще не встречал.
— В высшей степени остроумная концепция, — кивнул Иегуда.
— Еще бы! — самодовольно улыбнулся маркиз. — И заметьте, она родилась в ходе обычной оздоровительной программы, которую я сам себе прописал. Самолечение пошло мне на пользу. Сперва я научился не замечать своего плохого настроения, Затем — своего безумия. А еще позже — и разницы между миром мертвых и миром живых. Я путешествовал в глубины своего безумия, а потом возвращался обратно. Я чувствовал себя как никогда хорошо: я ведь обрел какую-то свободу и вместе с тем — уверенность в жизни. Я знал, что теперь не умру просто так: ведь я уже побывал там — и вернулся.