Черная Книга Арды
Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…
Если долго вглядываться в чашу черного мака, начинает видеться лицо. Черным маком стала душа: нотого цветка, тоголица — нет.
…Кто здесь ?Ты…
Никого здесь нет. Это ночной туман, это ветер шепчет, птица кричит вдалеке. Не обманывай себя. К чему вечно растравлять раны души — и без того не забыть.
Глубока вода, как скорбь, высоки — по грудь — полынные стебли, горька роса — слезы Лаан Гэлломэ. Каменным крошевом обрушились кружевные мосты… Так тихо-тихо… Скорбь твоя, память твоя -
Лаан Ниэн…
Ничего больше не повторится. Ничего нет. Никого нет. И больше не будет. Сейчас он почти рад своему одиночеству — никто не увидит его слабости.
Сгорбившись, он сидит на камне, сцепив больные руки, и ветер треплет его поседевшие волосы. Шорох снежной крупы, и сухой мерзлый шелест слов. Камни укрыл седой мох, холмы — в печальной дымке вереска… Память — пыль в больных руках осеннего ветра.
Сухая горечь ветра — там, где нет больше песен и голосов, где нет даже боли — не может ее быть, когда нет надежды.
Один.
Он закрывает глаза. Небо делается хрустально-прозрачным, чистым, как родниковая вода. Босоногий мальчишка устроился на камне, укрытом зеленым покровом мха, смотрит в небо… у него глаза мечтателя, для которого сны — только иная явь, глубокие и светлые глаза; и тростниковая свирель в его руках поет протяжно, легко и горько, как весенний ветер…
Видение так ярко, что он уже готов поверить: конечно же, все это было только сном, наваждением!.. Война, смерть, празднично алая кровь на клинке — ничего этого не было — и скоро зацветут вишни…
Тихий шорох заставляет его обернуться.
Несколько мучительных минут они смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Пришедший был высок ростом, золотые волосы пушистым облаком лежали на плечах, серые глаза полны надежды и мольбы. Он был бос, потрепанная черная хламида подпоясана веревкой.
— Здравствуй, — наконец медленно произнес Изначальный.
Эллеро как-то нелепо быстро кивнул, словно дернул головой, сглотнул и ответил еле слышно:
— Здравствуй…
Он осекся, не смея вымолвить привычное — «Учитель».
— Сядь.
Эллеро поспешно опустился на камень и, нервно сплетая и расплетая пальцы, заговорил, глядя куда-то мимо лица Мелькора:
— Я хотел тогда вернуться, правда! Мне было страшно, очень страшно, я боялся… Я уговаривал себя, что волен выбирать, ты ведь сам говорил. Я хотел жить! А потом, чуть позже, испугался того, что остался жить — один. Я вернулся к Хэлгор — а там одни мертвые. Я словно обезумел — звал, кричал, думал — хоть кто-то жив… Потом я хоронил их всех — много дней, много ночей. Всех звал по именам, всех знал в лицо… Я их похоронил. Там. Это целое поле. Там ничего не растет — только маки. Черные маки с красным пятном в середине. Поле маков… Они говорят, если слушать…
— Я был там. Что потом?
— Ничего. До Гэлломэ я так и не дошел… Где-то бродил. Как во сне — знаешь, что сон, а проснуться не можешь. Меня подобрали люди. Я жил у них семь лет. Потом ушел — я же не старею… Я скрывал свою суть. Много видел племен. Привык к людям…
— Как ты нашел меня?
— Я хотел тебя видеть. Я чувствовал тут, внутри, все, что было с ними… что было с тобой… Я почувствовал — и пришел…
Изначальный смотрел на него пристально, ни слова не говоря, — и, встретившись с ним глазами, золотоволосый вдруг запнулся, потом, набрав в грудь воздуха — словно в ледяную воду прыгал с обрыва, — заговорил быстро, горячо:
— Пришел… вымаливать прощение. Знаю, что такое не простить, не забыть, но я же понял все! Я пережил… Я казнил себя каждую секунду, я больше не могу! Прости меня! Вели искупить, вели умереть!
Мелькор не ответил — только по лицу прошла короткая судорога.
— Мне нужно твое слово! — отчаянно вскрикнул золотоволосый. — Скажи, что прощаешь! Скажи, умоляю! — качнулся вперед, словно готов был упасть на колени.
— Я и не вправе ни карать тебя, ни винить, — очень тихо. — Зачем тебе нужно было мое слово?.. Я ведь сам тогда сказал…
— Просто — никто не ушел больше. Никто не сумел. Я знаю, не договаривай! Я ведь видел… Я и не смел надеяться на то, что ты… Мне нужно было только твое прощение. А я — я себя не прощу.
Снова повисло молчание.
— Позволь… позволь быть с тобой, помогать… Не гони меня…
— Я не гоню — как бы я смог, йолло… — Изначальный отвернулся, невидяще глядя на поросшие мхом белые камни — развалины моста.
— Понимаю. Ты просто велишь мне уйти. Я всем чужой, и тебе… — вздохнул коротко, судорожно. — Все верно. Ты прав.
— Нет, йолло! Ты не понял… Ты будешь со мной, только… подожди немного.
— Да… да, айанто. Я на все согласен.
… — Это здесь?
Фаэрни кивнул.
Изначальный медленно пошел вдоль скальной стены, изредка касаясь черного камня — Гортхауэр готов был поклясться, что Учитель говорит с горами о чем-то, ведомом только ему, что камень откликается его рукам — в нем вспыхивали синие и стальные искры, складываясь в неслышимые слова. Остановился, зачерпнул ладонью ледяную воду, но пить не стал — вода текла меж пальцев, темные хрустальные капли звенели, разбиваясь о камни.
Он опустился на одно колено, вонзил меч в каменистую звенящую землю и склонил голову, вслушиваясь и безмолвно отвечая — земля слушала его, и Гортхауэр понял вдруг, что — видит, как горы, и река, и земля становятся музыкой, их мелодии сплетаются, но медлят слиться воедино -
Мелькор стремительно поднялся и вскинул обожженные руки к небу…
…Он опустил руки, но Песнь продолжала звучать — почти неслышно, угадывалась в острых шпилях башен, в стрельчатых узких окнах, во взлетах арок — образ венца и образ меча.
— Как ты назовешь это, Тано?
Изначальный помедлил с ответом.
— Аст Ахэ, — наконец сказал он. — Пусть зовется — Аст Ахэ.
Они встретились опять — у развалин Хэлгор, когда само вечернее, алое с черным небо казалось гигантским маком. Дул ветер, и Мелькор снова ясно услышал поющие голоса цветов и вместе с ними — плач. Он почти сразу понял, кто это. Как безумный людской пророк, эллеро шел среди цветов, звал каждый по имени, что-то говорил им, просил о чем-то. Медленно Изначальный подошел к нему и обнял его за плечи. Гэлторн вздрогнул и замер: натянутая тетива.
— Идем, — сказал Мелькор. — Идем домой.
ГОБЕЛЕНЫ
от Пробуждения Эльфов годы 4264 — 4283-й
Душа одинока в Чертогах Мандос: лишь те, чьи судьбы связаны неразрывно, могут надеяться встретиться здесь, в призрачной туманной неизменности. Ему казалось — он бежит по бесконечным безмолвным коридорам следом за ускользающим призраком Девы Белых Цветов; в пустоте, в беззвучии безвременья — бежит, но никак не может догнать ее: туман похож на тяжелую воду, бело-голубоватую, как разведенное молоко, он вязнет, тонет в этой белесой мути…
— Мириэль!
Она обернулась: бледное лицо и водопад серебряных волос, глаза — два темных озера печали.
— Мириэль… — шепотом. — Не уходи…
Взлетели бесплотные руки, белые крылья рукавов:
— Финве, супруг мой, возлюбленный…
— Я знаю, — торопливо шептал он, словно слова обжигали горло, — я знаю, кто ты…
— Я нолдэ. Пусть не по крови: но я выбрала разделить твой путь и твою судьбу — я нолдэ, как ты, как наш сын.
— Ты отреклась?..
— Нет, — она улыбнулась печально, — я выбрала. Я хотела бы вернуться к своему народу. К своему сыну. Но знаю, что мне нет пути из Чертога Мандос… а решиться ступить на Неведомый путь — не могу…
— Ты отказалась от Исцеления…
— Я познала исцеление в Садах Лориэн, когда Ирмо заткал для нас явь гобеленом видений. Я больше не хочу этого. Разве ты стал бы искать такого исцеления? Разве ты пожелал забыть?