Черная Книга Арды
Охотник смотрит на своего Сотворенного. Он не может сейчас сказать: не будь. Он говорит другое:
Ты — это я, - глаза Разрушителя встречаются с глазами Творца.
Ты — это я.
На краткий миг — но и этого мига довольно — Сотворенный становится своим Создателем. Он бледнеет, лицо его меняется — плавится — застывает, рука судорожно шарит по Груди, ползет вверх, впивается жесткими пальцами в горло, приоткрывается в безмолвном стоне рот — он падает ничком и замирает, вытянувшись во весь рост, в медвяной шелковистой траве.
Охотник отворачивается и идет прочь. Он выполнил то, что было назначено.
Две высокие фигуры в густо-лиловом и темно-пурпурном склоняются над телом Сотворенного…
…Ити слетела по боковой лестнице, оказавшись позади строя людей: захлебываясь беззвучным криком, безоружная, она била их маленькими кулачками — один из воинов сгреб ее, швырнул к стене — от страшного удара свет померк в ее глазах…
…Сотворенная стоит на коленях среди бесплодных острых камней, медленно, бессмысленно и бесцельно зачерпывает горстью сверкающие режущие осколки — бриллиантовый песок течет сквозь ее пальцы, шелестя, как сухие крылья мертвых мотыльков. И когда на ладонях Сотворенной не остается больше ничего, она снова погружает руки в песок и снова поднимает их к лицу.
В ее глазах нет слез.
Тебе больше нечему давать жизнь. Это — твоя земля, отныне и навеки.
Земля, на которой не прорастет травой даже кровь.
Ветер не коснется ее лица, земля не ответит ее зову: в сияющем мертвом безвременье она зачерпывает горстями алмазный песок — монотонно и размеренно…
Снова и снова.
А потом так же безмолвно валится на бок, и шорох ее одежд похож на шелест крыльев мертвого мотылька.
Бесстрастный темноглазый посланник Владыки Мертвых легко поднимает на руки тело Сотворенной…
… Они знали, что не будет им ни прощения, ни пощады. Но когда пришлось выбирать между честью воина и повиновением, они выбрали честь. Между горсткой защитников Твердыни и воинами в лазурном и в багряном встали они: Воитель и Воительница, брат и сестра. Махтар и Меассэ. И замерли солдаты Валинора, не решаясь поднять меча против собратьев-Сотворенных, и отступили, повинуясь безмолвному приказу, Сотворенные Тулкаса.
Пока воля Создавшего не повела их вперед…
…Сияющая сталь клинков, золото и багрянец застолья, предчувствие боя — как белый песок, жаждущий крови героев: весь чертог кажется одной огромной пиршественной залой — а может, так оно и есть. Бесконечный стол, уставленный блюдами, кубками, кувшинами, — единственное, что ощутимо и завершено, и могучий Вала — во главе его с тяжелым, червонного золота кубком, усыпанным алыми камнями, в руке. Он смотрит на тех, что были его воинами. Герои, воители Света не могут сражаться между собой. Но могут биться с теми, в ком живет воля Отступника. Вот то, чего недоставало в Чертоге Битвы.
И сверкающий белый песок ложится под ноги Воителю и Воительнице.
И вступают в круг — темноглазые, темноволосые, в багрянце и золоте: двоим отступникам суждено сражаться со своими отражениями. Так будет — долгие дни, бессчетные годы Бессмертных: бесконечная череда поединков с самими собой, из которых отступники будут снова и снова выходить победителями — но будут затягиваться на глазах раны их противников, багряное и алое будет пятнать золото и пурпур, и те, что мгновение назад умирали от ран, будут подниматься снова и снова, принимать чаши окровавленными руками, и смеяться, и пить драгоценное сладкое вино, и возглашать здравицы, сплескивая из чаш — во славу Единого и Могучих Арды, во славу Тулкаса Астальдо и Нэссы Индис; и золотое густое вино на их губах будет мешаться с кровью…
Так будет. Долго. Бесконечно.
Пока Гнев Эру сам не выйдет на поединок: быть может, в какой-то миг Вечности ему покажется, что его предназначение не было исполнено до конца, что, когда свершится эта победа, он будет свободен…
Потом в Чертог Битвы войдут бесшумно бесстрастные посланники Владыки Мертвых. Молча поднимут с белого и алого песка безжизненные тела и унесут их прочь.
А Могучий Вала останется за пиршественным столом.
…течет бесконечно багряное вино из опрокинутого драгоценного кубка…
…это был сон, бесконечный чудовищный сон без пробуждения, и Айо замер, а стальная лавина катилась вперед — вокруг него, через него, сквозь него, и он уже не ощутил рук, сжавших его запястья, не понял, кто и куда уводит его…
Он был похож на статую, отлитую из темного серебра, и ветви ив склонялись над ним, неощутимо гладя его волосы. Он смотрел. Он видел все. И лунное серебро его глаз потускнело: вечная смертная тоска застыла во взгляде Сотворенного.
Ткущий-Видения стоял перед ним, бессильно уронив руки, склонив голову. Не поднимая глаз.
Освободи меня. Отпусти. Я смотрел в смерть. Мне нет здесь места. Освободи…
Ткущий-Видения не ответил: не поднимая длинных ресниц, протянул Сотворенному руку. Бархатно-черный цветок сна лег в ладонь Айо.
Ты принес мне то, чего я ждал. Благодарю тебя… отец.
Распахнулись колдовские — звезды, мерцающие сквозь туман, — глаза Ирмо, он качнулся вперед, словно хотел обнять Сотворенного…
Поздно.
Айо поднес к лицу тонкие просвечивающие ладони и глубоко вдохнул тяжелый горький аромат темного цветка.
…Ирмо взглянул на посланников, еле уловимым жестом отстранив их, взял на руки тело Сотворенного, показавшееся почему-то невесомым, как из тумана сотканным, и медленно пошел вперед. Он не смотрел под ноги: не отводил взгляда от бледного спокойного лица того, кого так и не успел назвать сыном. И безмолвно следовали за Владыкой Снов посланники в густо-фиолетовых и темно-багряных одеждах.
И врата Обители Мертвых бесшумно растворились перед ними…
Той ночью был шторм…
ЭНДОРЭ: Память
590 год I Эпохи; от начала Твердыни год 638-й, от Падения Твердыни год 3-й
Я, первый князь Семи Городов, начинаю новую летопись Севера — в год, что должен был стать пятьсот восемьдесят восьмым годом Твердыни, но стал годом первым после Войны и первым годом от Исхода Кланов.
Я начинаю эту летопись с того, что записал мой предшественник, Хоннар эр'Лхор, вождь клана Волка, сын Твердыни. Я начинаю эту летопись с того, что было рассказано им о последнем годе Аст Ахэ.
И словом памяти и печали хочу я ныне почтить имя его, ибо он был среди тех, кто погиб в год падения Твердыни, ибо он был тем, кто пошел на смерть ради того, чтобы остались жить мы.
"Что связывало нас? Братство. Слово это говорит все — и ничего. Все воины Твердыни были братьями. Я не скажу, что узы, связующие таэро-ири, крепче кровных уз: они — иные. У Твердыни одна душа, одно сердце. И все мы — одно.
Мы не были — да и не могли быть — одинаковыми. Похожи были лишь тогда, когда впервые приходили в Аст Ахэ — мальчишки, жаждавшие подвигов и великих свершений; во всех юных жажда эта неистребима. Но, хоть меньше трети становится Воинами Меча, мало тех, кто покидает Твердыню в разочаровании. Он учит нас ценить дар, живущий в каждом из нас.
Я сказал — «он учит»? Но учимся мы у тарно-ири — искусству честного ремесла. Он же просто — есть. И потому мыслю я, что никогда в грядущие века не будет ничего подобного Твердыне, ибо душа ее и сердце ее — Тано. Мы не думали об этом. Когда впервые видишь сосну на горной вершине, открытой ветрам, сжимается сердце от неясной тревоги. Но проходит день, другой — люди привыкают, тревога оставляет их. Мы не боялись за него. Для нас он был всегда; в нас не рождалось мысли, что его может не быть. И сейчас мне странно говорить — он беззащитен…