Перстень Борджа

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
ВЕЛИКИЙ БОГ ПАНТАРЭЙ
ДВА ПОСЛАНИЯ ОТЦА ЖОЗЕФА
Петр правильно рассчитывал, полагая, что его отсутствие в Стамбуле, если оно продлится не более трех месяцев или, самое большее, трех месяцев и двух недель, пройдет незамеченным, и даже если все-таки будет замечено, то можно не опасаться возникновения каких-либо осложнений и неприятностей; если во Франции, как нам кажется, все знали, что храбрый Пьер де Кукан предпринял опасное путешествие в Париж с романтической целью возмездия, то в Стамбуле никто, кроме султана, не подозревал, что первый советник Его Величества, носивший титул «Ученость Его Величества», покинул пределы Турецкой империи, и даже если его нет в Стамбуле в данный момент, то он может возвратиться в любой последующий. Так представлял себе дело Петр, когда отправлялся в путь, так оно происходило и на самом деле.
Жизнь в столице текла спокойно, и все оставалось по-старому, точнее говоря — по-новому; сановники всех ступеней и сфер деятельности носили платье, недавно приобретенное у ветошников, и нарочитовыставляли напоказ свои аскетические добродетели, не так давно проснувшиеся в их сердце; и генералы Готтенрот и фон Шауер терпеливо прочищали мозги своих учеников, офицеров и унтеров, посвящая их в тайны современных тактических приемов и наглядно объясняя, что представляет собой так называемый фланговый охват, что такое контратака и артподготовка, как обеспечивается взаимодействие военного флота с наземными войсками, что такое война на истребление или истребительная тактика, и так далее, и так далее; так же как и прежде, хоть и во все убывающем количестве, валили в Стамбул благочестивые богомольцы, чтобы передать в казну свои сбережения и драгоценности, и корабли, отягченные только что закупленным военным снаряжением, бороздили воды Мраморного моря, направляясь в Босфор, к стамбульскому военному порту, и черноокая Лейла, расцветшая от любви и счастья, сидела в своей веселенькой комнатке, в доме своего ученого отца, Хамди-историографа, поджидая возвращения своего ясного сокола, который, по ее понятиям, пребывал где-то неподалеку, может быть, в Дринополе, а Мустафа, слабоумный брат султана, искавший утешения в глубинах своей сумеречной души, сидел, как всегда, со своими четками и тайным христианством в углу парадной залы, за спиной своего брата и важных государственных чиновников.
Так было и так оставалось, когда Петр познакомился с отцом Жозефом; так было и оставалось, когда мушкетеры господина де Тревиля эскортировали его в Париж; так было и так оставалось, когда в застенке Бастилии он совершил свой фанфаронски-геройский поступок, и мы можем сказать, что так было и оставалось, даже когда он в мертвецкой задушил кардинала Гамбарини, ускорив тем самым государственный переворот, которого желала и нетерпеливо ждала вся Франция; да, так действительно можно сказать, ибо это правда, с той, однако, оговоркой, что с этой минуты полная и желанная взаимонезависимость событий, переживаемых Петром во Франции, и будней турецкой метрополии оказалась нарушена и, пусть даже лишь в нашем сознании, поставлена под угрозу чем-то новым, ложным и тревожным, а именно посланием, которое, как нам известно, отец Жозеф отправил со срочным гонцом французскому посланнику в Стамбуле, рекомендуя распространить там известие о смерти Петра.
Разумеется, оставалась некоторая надежда на то, что тот срочный курьер, которого отец Жозеф снарядил и который по его приказу немедленно отправился в путь, именовался срочным только потому, что в те поры более скоростного — даже в сравнении с голубиной почтой — средства для доставки информации в отдаленные места не существовало, и в сущности это был вовсе не скорый, а, напротив, — ленивый и необязательный, одним словом — несрочный курьер, ибо, обладай он свойством, которое мы связываем с понятием «срочный», он должен бы значительно превосходить обыкновенного курьера; и поэтому можно было рассчитывать, что Петр, человек и в самом деле скорый, а сверх того — окрыленный любовной тоской по темноокой и черноволосой Лейле, вдобавок верный обещанию, данному султану, тотчас по завершении своей миссии вернуться обратно в Стамбул, непременно обгонит курьера в дороге и первым достигнет турецкой метрополии, так что депешу отца Жозефа французскому послу курьер передаст только тогда, когда Петр будет уже спокойно заседать в Совете султана, и Тот, Для Кого Нет Титула, Равного Его Достоинствам, вдохновленный и обрадованный присутствием своего любимца, только от души посмеется над ложным известием о его смерти.
Но не тут-то было! Когда мы употребляем словечко «тотчас» в двух разных применениях, это не может в том и в другом случае означать одно и то же. Курьер «тотчас» отправился в путь, и точно так же Петр «тотчас» отправился обратно в Стамбул, разница значений этих двух «тотчас» очевидна с первого взгляда. В первом случае, в случае курьера, речь идет о «тотчас» буквальном и безоговорочном, о «тотчас» солдатском и уставном, о «тотчас» примерно выполненного приказа: курьер сложит вещи, вскочит в седло, и — ать-два! — он уже в пути. В другом случае, в случае Петра, речь идет о «тотчас» сугубо принципиальном, не более чем о заявлении и заверении. Первое, курьерское «тотчас» означает «без промедления», «без малейшей задержки». Второе «тотчас», «тотчас» Петра, означает «без долгих и излишних проволочек». И Петр не изменил этому второму, спокойному, по-человечески понятному смыслу слова «тотчас», хотя ему удалось отбыть из Парижа лишь утром послезавтрашнего дня, после тревожных событий, только что нами изображенных. Отправиться в путь раньше он никак не смог, ибо в этом ему помешало новое неожиданное обстоятельство.
Когда парижский люд узнал о насильственной смерти кардинала Гамбарини, то в порыве радости и восторга зарезал и второго фаворита королевы-регентши, распроклятого Кончини, и спалил его обезображенное тело на мосту Понт-Неф. После того как это свершилось, мальчик-король Людовик Тринадцатый с удивительной легкостью совершил свой coup d'Etat  [32] и провозгласил себя королем. Когда королева-мать, теперь уже не регентша, со всевозможными почестями и знаками внимания была препровождена и заключена в один из тех замков на Луаре, куда в наши времена туристы ездят на экскурсии, молодой правитель изъявил желание пожать руку Пьеру де Кукану и лично выразить ему свою благодарность.