Побег обреченных

Власов, покосившись на американца, ощерился в беззвучной ухмылке.
Вертолет, поддав газку, развернулся и полетел куда-то в сторону. Лестница билась и болталась под ним. Вскоре он снизился далеко внизу, у отрога, на пустоши вылизанного ветрами плато. Шум винта стих. Разъяренный пилот, видимо, решил, не докладывая покуда по инстанциям, подождать своих странных пассажиров неподалеку от места их неожиданного десантирования. Логика в таком действии определенно существовала, хотя выступала она в противовес вопиющему абсурду: в самом деле, непонятный и возмутительный поступок спрыгнувшего за борт кретина и последовавших за ним его сотоварищей был похож на действия сумасбродных параноиков, но, как наверняка рассудил пилот, морозец, недостаток кислорода и прочие трудности быстро вернут придурков в сознание. А уж после-то он им устроит излечение от расстройства ума и души.
– Представляю, что думает о нас летчик-ас, – сказал Александр, барахтаясь в снегу. – Не знаю, как и извиняться.
– Извинимся, – успокоил его Градов. – Поразмысли лучше, что плести про мое исчезновение, если…
– Что «если»? – грустно спросил Ракитин.
– Сам не знаю. Ну… вперед?
– Вы!.. Вашу мамашу растак! – подал голос Власов, передергивая затвор пистолета. – Всем – на борт! Иначе – стреляю!
– Да ладно, Коля, давай-ка за нами, на сегодня отвоевался! – отмахнулся от него Ракитин. – Не порть финал, история вот-вот и закончится… А как закончится, так и разберемся!
– Ты серьезно отвечаешь за свои слова? – выкрикнул Власов.
– Я отвечу!
– Ну, гляди, друг ситный! Твоя пуля – со мной!
И, разгребая вязко утягивающую вниз толщу снега, они словно поплыли в ней, переворачиваясь и изгибаясь, – к склону горы, как к берегу.
Наст истончился в колкий, смерзшийся щебень. Ракитин снял перчатки, погрел дыханием онемевшие, синие от холода пальцы. Дальше идти было некуда. Над ними, заслоняя небо, высилась отвесная стена с округлым и черным проемом расселины, похожей на съеженную временем каменную арку.
– Вот и все, – сказал Градов. – Еще десяток шагов вверх – и все…
– Неужели… здесь? – Ракитин поднял глаза на уходящую ввысь вертикаль камня.
– Или нас крупно разыграли, или… – Градов замолчал.
Взгляд его, до того опустошенный, пристально уперся в Ракитина, и было в этом взгляде сомнение какой-то тягостной мысли…
– У меня ледоруб, – сказал Александр. – Нужен?
– Где ледоруб?
– Под курткой. За спиной. Ручку я вчера отпилил, чтоб покороче…
Градов звонко, как никогда, расхохотался. Затем потянулся всем туловищем и легко прыгнул вверх, ухватившись пальцами за края трещины. А после, ступая по едва различимым уступам и рытвинам, полез выше и выше – к расселине.
Компания последовала за ним.
Полыхнуло кинжально солнце, внезапно вышедшее из-за грузной туши облака, синь неба стала еще гуще, и скалы блеснули матовым глянцем. Тут были какие-то черные горы, безо всяких тонов серого и коричневого. Графические. Неземные.
Ракитин, цепляясь замерзшими пальцами за режущий перчатки камень, взбирался по круче вздымающегося в вышину колосса, глядя на следующего впереди Градова. Его фигура в нелепо развевающейся куртке, минув край уступа, исчезла, словно поглощенная небом.
А затем навстречу протянулась рука, и Александр, обдирая колени, выполз на небольшую площадку перед расселиной.
Он тяжело привалился к скале, подогнув под себя замерзшие ноги. Закусил побелевшую костяшку кулака. И почувствовал парализующую, тоскливую усталость.
Напротив, в ложбине приземистых гор, с пушечным грохотом сорвалась, заклубилась лавина, пышной солнечной волной стекая в низину. К ногам Ракитина с сухим шорохом скатились мелкие, потревоженные эхом камешки.
Неожиданно к нему пришло далекое, вялое недоумение…
Окруженный чутко дремлющей могучей стихией, в неизвестности, он был отрешенно спокоен, хотя знал – смерть здесь повсюду, и любой шаг может вести к ней, особенно безучастной и неумолимой среди вечности неба и камня.
В ту же секунду мир залил странный, неземной свет, как бы выстреленный сюда светилом; горы вокруг Ракитина качнулись, словно мимо глаз его пронесли увеличительное стекло, и защемило сердце, как при падении с высоты…
Вот он – миг аномалии… Миг выбора.
Прижался щекой к скале, глядя, как взбираются на уступ Власов, Астатти и Дима. Где-то там, за толщей, находился вход в иные миры… Но в благоговение от такой мысли он не впал, наоборот, это представилось настолько естественным, что и любопытства-то не вызывало…
Рубеж, пролегающий в толще гранита, был уже не мифом, не условностью, а явью, постигавшейся им всецело и просто, безо всяких эмоций и уж, конечно, без какого-либо дотошного анализа. Он понял: зачастую анализ – бессмысленное противление тому, перед чем человек заведомо и извечно немощен. И прав летчик: глупо людское бахвальство перед природой и космосом, созданными высочайшим вселенским могуществом. А вычленять себя из общности мира и ставить себя над ним – человек склонен. И один из главных его пороков – в этом.
– Надо торопиться, – прозвучал взволнованный голос Градова. – Вставай, Саша!
И они вошли в проем расселины, в ее мрак, внезапно начавший просветляться какими-то голубоватыми рассыпанными бликами, сливаясь, образующими зарево неуклонно расширяющегося пространства, в котором тонули каменные своды и намечался бесконечный горизонт иного мира, являвшегося из разверзнутой тверди.
– Что за… – послышался за спиной изумленный шепот Власова.
– Ты хотел истины, Коля, – ответил Ракитин. – Вот она: мы в корешке самой большой книги… В исходе миров…
Дрогнуло голубое марево, и явился мир первый: залитая лучами фиолетового светила каменистая пустыня с разбросанными на ней ветхими, ржавыми остовами гигантских механизмов и занесенными песком скалящимися черепами – высоколобыми, с удлиненно-плоскими скулами…
Мир неведомой катастрофы, торжества разрушения и смерти.
Дробясь в наплывающей плоскости перепутанных ломаных линий иного пространства, наваливающегося гигантской перевернутой страницей на съеживавшуюся лиловую звезду, пустыню заслонил последующий мир красных глинистых плато и долин-пропастей с черными полноводными реками, с ажурными мостами, металлической паутиной переплетающимися в высоте белесого неба; и задымленные черные эшелоны, ползущие в неизвестность, виднелись на этих путях, подвешенных над жуткими безжизненными безднами.
А затем явился мир-крепость, мир неприступных стен грязно-песчаного цвета, столбообразных башен, бесконечного лабиринта приземистых извилистых зданий с норками-оконцами, соединенных узкими перемычками переходов, с вязью путаных улочек, по которым двигались сгорбленные фигуры в одинаково черных сутанах…
А после пошла череда темных пространств, где в лиловом свете, озарявшем гранитные иззубренные цитадели, мелькали серые, словно присыпанные пеплом, злобные лики их обитателей, и в одном из них, яростно взирающем на них, увиделся Жрец, беззвучно выкрикивающий проклятия в сторону отступника, Градова…
Но уродливый образ его вдруг распластал своей титанической громадой внезапно возникший город с бесчисленными параллелепипедами гигантских строений, озаренных мириадами разноцветных огней.
И вдруг в сторону этого города неуверенно шагнул Дима, словно очнувшийся от парализующего страха и изумления перед высотами и чуждыми человеку пространствами, словно позванный кем-то туда, в этот город, в таинственное зарево его света, и Ракитин, как все другие, кто стоял рядом с ним на краю мироздания, внезапно почувствовал все мысли уходящего от них попутчика…
В общем-то, земные, нехитрые мысли…
В них были воспоминания о больших мегаполисах Америки, способных лишь жалко пародировать громаду того исполина, что сиял во тьме сливающейся россыпью огней, призывая Диму шагнуть в них, найдя прибежище, спасение и новую жизнь в своем ослепительном, но и мрачноватом чреве, и, поддавшись на немой зов, уверившись в том, что нет для него лучшего и прекраснейшего из миров, Дима устремился вперед, вспоминая с потерянной усмешкой каланчу в Берлине, откуда, с привязанным к ноге амортизатором, он как-то прыгнул головой вниз…