Война гармонии

– Спасибо, – подавив зевок, пробормотала Дайала.
– Можно узнать, что именно ты сегодня делала?
– Я успела закончить только одну коробочку. Она там, на столе. Получилось не очень хорошо, и все из-за спешки, – она пригубила соку и осведомилась: – Как тебе Юал?
– Он встретил меня весьма радушно. Мне придется еще не раз наведаться в его кузницу. Работа с металлом – дело нескорое, особенно если ты давно не практиковался.
– То же самое можно сказать и обо мне. Работы по горло, и быстро ее не сделать.
– А можно мне взглянуть на твою шкатулочку? – спросил Джастин.
– Взгляни, только помни, что это не самое удачное изделие.
Подойдя к столику, инженер взял в руки овальную шкатулку из гладко отполированного светлого дерева с ярко выраженной волокнистой структурой. Крышечка отходила без малейшей натуги. Никаких следов соединений – ни на клею, ни на штырях, ни на чем ином – не наблюдалось, словно все изделие представляло собой цельный кусок дерева.
– Очень красиво, – искренне промолвил Джастин, поставив шкатулку на место.
– Прошу тебя... Это далеко не лучшее изделие.
– Если так, то твои лучшие изделия должны быть как... как... – он так и не нашел нужного слова.
– Ты слишком добр.
– Ничего подобного. Нечасто увидишь столь искусную работу.
Они ужинали в молчании, подавляя зевоту.
– Мы оба утомились, – промолвила Дайала, отодвигая кружку в сторону.
– Да, денек выдался трудный, – согласился Джастин, отстранено пытаясь сообразить, как же можно изготовить такую прекрасную шкатулку без каких-либо инструментов. Во всяком случае, усталость Дайалы свидетельствовала о том, что эта работа не из легких.
Они встали и, пошатываясь, побрели к своим кроватям.
– Доброй ночи.
Джастин попытался понять, кто – он или Дайала – произнес эти слова, но так и не успел. Его сморил сон.
 
82
– Ты должен учиться наблюдая... и слушая, – сказала Дайала, крепко сжав пальцы вокруг руки Джастина. – Он почти такой же древний, как некоторые из старейших, и его песни многому учат.
– Юные влюбленные... Вижу, вы укрылись там, на скамье.
Голос показался Джастину молодым и сильным, да и сам мужчина с серебряными волосами, сидевший с гитарой в руках возле бившего ниоткуда маленького фонтана, выглядел не старше самого инженера.
Джастин осторожно потянулся к нему чувствами, покосившись при этом на Дайалу. Та ответила ему импульсом сдержанного одобрения.
– Радуйтесь своей юности, – продолжал человек с гитарой. – Я тоже был молодым... когда-то.
Смех музыканта звучал тепло и дружелюбно, а чувства Джастина отметили наличие гармонии, содержавшей, однако, намек... на нечто иное, связанное внутри.
Потом пальцы музыканта пробежали по струнам, и Дайала вновь чуть сжала руку Джастина. Сидя на скамье, выращенной из гладкого лоркена, инженер приготовился слушать. Золотистые звуки слетели со струн и воспарили в сумерках, неся тепло и прохладу, покой и восторг, радость и печаль. Дайала и Джастин сидели рука в руке с глазами, полными слез.
...На побережье восточном, где пены белые клочья,
Прислушайся к песне ветра, к земле опустив очи.
Солнечный свет ясный любит ветер восточный,
А западному милее тьма и прохлада ночи,
А северный ветер студеный веет один где-то,
А я, тобою плененный, дневного боюсь света.
Сердце мое похищено тобою в ночи ненастной,
И огни, тобою зажженные, дольше солнца не гаснут...
...Дольше солнца не гаснут, там где пены белые клочья,
Так послушай же песню ветра, к земле опустив очи...
Пусть, как прежде, не угасают
До рассвета твои костры,
Но уж смерть меня поджидает
На холодной вершине горы,
Ибо ветер стальной ярится
И доносит правду о том,
Чего не могу я добиться
Могучим своим клинком.
...Чего не могу добиться, там где пены белые клочья,
Так послушай же песню ветра, к земле потупя очи!
Ибо эта правда печальна —
То, что было сказано мною,
И к любви твоей изначально
Я стремился всею душою;
Хоть с тобой мое сердце терзалось,
И пусть ссорились мы немало,
Но едва ты со мной рассталась,
Жизнь моя никчемною стала.
Да, совсем никчемною стала, там где пены белые клочья!
Так послушай же песню ветра, опустивши к земле очи!
Да, послушай же песню ветра, опустивши к земле очи...
Джастин понурился, в уголках его глаз стояли слезы. Золотистые ноты песни были напоены светлой, но безысходной печалью.
– Возможно, я исполнил ее не совсем правильно, но все это было так давно, – грустно произнес певец.
Дайала тихонько прокашлялась.
– Но ты немного напоминаешь мне ее, юная красавица... Совсем немного. Как тебя зовут?
– Дайала.
– Прелестное имя.
Певец перевел взгляд зеленых глаз на Джастина, и голос его зазвучал холоднее:
– Помни все, что услышал здесь, когда будешь покидать Наклос. Уходить тяжело, но оставаться – еще тяжелее. Мне это ведомо. Я испытал и то и другое.
– Кто ты? Я чувствую, что должен это узнать, – промолвил Джастин, растерянно поводя плечами. – У меня такое впечатление, будто я стою у обрыва и мне не за что ухватиться.
– Имена бренны и не имеют особого значения, особенно по прошествии столь долгого времени. Некогда меня звали Верлинном, и у меня были дети, – отозвался музыкант, поднимая гитару. – Покидать их было трудно. Все решили, что я погиб в странствиях. Так было лучше. По крайней мере, для них.
Дайала кивнула.
– А эту песню ты помнишь? – спросил Верлинн, и длинные пальцы нежно пробежали по струнам.
Ты не проси, чтоб я запел,
Чтоб колокольчик прозвенел!
Мой стих таков, что горше нет:
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ!
Любовь сияла белизной
Голубки белокрылой,
Но так прекрасен был другой,
Кто разлучил нас с милой.
Нет, не проси о том пропеть,
Не может голос мой звенеть.
Ведь счастья нет – и солнца нет...
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ!
И ночь окутала мой взор,
Черна, как туча грозовая,
Где ярко молния сверкает
И освещает лжи позор.
Так не проси, чтоб я пропел,
Чтоб колокольчик прозвенел.
Мой стих таков, что горше нет:
Ничто и все – один ответ!
Ничто и все – один ответ!
Песня отзвучала, и сребровласый певец ушел, а юные влюбленные еще долго сидели на скамье плечо к плечу, рука к руке, душа к душе.
 
83
Положив на обеденный стол кованый цветок, Джастин повернул его так, чтобы свет из окна падал на него до самого заката.