Сад мучений
– О! Мой милый! Клянусь тебе, никогда больше! Никогда больше, никогда… никогда больше!..
Ки-Пай отошла в глубь комнаты. И потихоньку она запела песенку, одну из тех песенок, которые усыпляют и навевают сон на детей.
– Никогда больше… никогда больше… никогда больше! – повторяла Клара медленным голосом, терявшимся во все более замедлявшейся песенке Ки-Пай.
И она заснула около меня спокойным, ясным и глубоким сном, как широкое и тихое озеро под луною в летнюю ночь.
Ки-Пай тихо, бесшумно встала.
– Я уйду! – сказала она, – я уйду спать в сампанг. Утром, когда взойдет заря, вы отведете мою госпожу во дворец. И это снова повторится! Всегда это повторяется снова!
– Не говорите так, Ки-Пай! – умолял я. – Посмотрите, каким покойным и чистым сном спит она около меня!
Китаянка покачала безобразной головой и пробормотала с печальным взглядом, в котором сострадание заменило теперь отвращение:
– Я смотрю, как она спит около вас, и говорю вам. Через семь дней я, как сегодня вечером, повезу вас обоих по реке из Сада Мучений! И через семь лет я таким же образом повезу вас по реке, если вы не уедете и если я не умру!
Она прибавила:
– А если я умру, то другая повезет вас с моей госпожой по реке. А если вы уедете, то другой будет сопровождать мою госпожу по реке. Ничего не изменяется.
– Ки-Пай, Ки-Пай, зачем ты это говоришь? Еще раз взгляни на спящую! Ты сама не знаешь, что говоришь!
– Шш! – положила она палец на свой рот. – Не говорите так громко. Не шевелитесь так сильно. Не разбудите ее. По крайней мере, пока она спит, то не делает зла ни другим, ни себе!
Ступая с осторожностями, на кончиках пальцев, как сиделка, она направилась к двери и отворила ее.
– Подите прочь! Подите прочь!
Это был голос Ки-Пай, повелительный посреди жужжавших голосов женщин.
И я увидел подведенные глаза, раскрашенные лица, красные губы, татуированные груди. И я услышал крики, стоны, пляску, звуки флейты, звон металла и имя, бежавшее, перелетевшее с уст на уста и потрясавшее весь цветочный домик:
– Клара! Клара! Клара!
Дверь затворилась, звуки замолкли и лица исчезли.
И я остался один в комнате, где горели две лампы, затянутые розовым крепом. Один с Кларой, которая спала и иногда повторяла во сне, как бредящий ребенок:
– Никогда больше! Никогда больше!
И словно для того, чтобы опровергнуть эти слова, бронзовая статуя, которую я раньше не замечал, какая-то бронзовая обезьяна, сидевшая на корточках в углу комнаты, сурово улыбаясь, протягивала к Кларе чудовищный орган.
Ах! Если бы она могла никогда больше, никогда больше не просыпаться!
– Клара! Клара! Клара!