Мортилия

И когда только ты подросла, Мортилия, а уже наливаешься соком, чтобы плодоносить в свою очередь. Твой Гарольд ходит неспокойный и нервный, то и дело притрагивается к твоему животу… Это чудо, Мортилия, чудо, которое ни один мужчина на свете не может понять. Сначала просто живот растет. Просто…
В эти ужасные ночи, птичка-синичка моя, в долгие неспокойные ночи я с тобой. Ты спишь блаженно, одеяло на тебе приподнято, а под ним… Ты дышишь спокойно, равномерно, так и нужно, то, что у тебя внутри, нуждается в сне и воздухе, ему необходим спокойный сон и размеренное дыхание. Оно спит, Мортилия, все еще без сновидений. Господи, что это я говорю? Какие сновидения, раз еще нет воспоминаний и картин.
Кто спит в твоем чреве, Мортилия?
И все этот шрам, синичка моя, все этот легкий шрамик! Я тогда совершенно спокойно летел к четвертой базе Сатурна, вот как ты по понедельникам едешь в город. Десятки раз мне приходилось преодолевать пояс астероидов, я не боялся. И вдруг почувствовал чье-то присутствие. Ты, наверное, замечала, человек всегда чувствует чужое присутствие. Потом было легкое дуновение, ощущение живого тепла прямо у лица, у моей щеки. И единственный глаз – холодный и удивленный. Оно парализовало меня своим медленным колыханием, затем впилось в щеку отвратительным слюнявым поцелуем… Оно поцеловало меня, Мортилия! А когда я впал в беспамятство, оно склонилось надо мной, тонкими, словно присоски, щупальцами внимательно взрезало мое тело и, как гениальный хирург, проникло своими гибкими конечностями в ту сугубо личную территорию моего организма, где хранятся следы сотен поколений и скрывается мой персональный, медуховский, генетический код.
Ну, а потом? А этого я не знаю, Мортилия. Гены, хромосомы, всякие ДНК, – в этом я не разбираюсь. Знаю только, что ОНО вывернуло все наизнанку. Так уж мы устроены, птичка-синичка моя – каждый должен рожать следующего, а тот должен быть совершеннее предыдущего. Но это не понравилось моей инопланетной Джульетте, она пришла, обволокла меня любовью, чтобы опоить, усыпить и затем повернуть все вспять в моем медуховском семени, чтобы последнее стало первым, а первое – последним, чтобы все было совсем наоборот, чтобы моя мать стала моей дочерью, и чтобы та родила…
Кто спит в твоем чреве, Мортилия?
Почему так вышло, птичка-синичка моя, почему именно со мной такое случилось? Я человек тихий, не бросал вызова судьбе. Разве справедливо, Мортилия, повергать меня в такую ужасную безысходность?
Так оно и пойдет. Ты родишь моего деда или бабушку, и может, оба они потом тоже родят своих родителей, которые затем родят своих, постепенно семьи будут разветвляться, множиться. И, как во время цепной реакции, Мортилия, стрела, пущенная назад, в прошлое, будет поражать все большее число людей, десятки, сотни, тысячи из них будут видеть знакомые лица на старых фотографиях и глядеть с ужасом в прошлое, давно минувшее, рожденное ими самими – так же, как я смотрел на выцветший снимок, сделанный когда-то в Гринфильде; каждый будет новорожденным папой или мамой, и сам будет рожать своих родителей; вначале будет только подозревать, пока не уверится с ужасом, что ТЕПЕРЬ УЖЕ каждый рожает свое прошлое, что будущего нет и мы идем вспять, сначала лишь некоторые, а потом все пойдем вспять.
И тогда – стоп! Довольно эволюции, назад к заросшим шерстью обитателям деревьев! Все, все вы заплатите за поцелуй пилота первого класса Альфреда Медухова с его отвратительной Джульеттой! Все вы на вечные времена будете помечены этим шрамом в паху, ибо так захотела она, столь неожиданно посетившая его на пути к базе Сатурн-IV!
А может быть, я все это придумал, Мортилия? Скажи «да», прошу тебя! Скажи, что все это – лишь невероятные причуды идиота! Ведь вполне возможно, что я и впрямь идиот, синичка ты моя…
Вот я думаю иногда: а не лучше ли подождать, пока ты разрешишься от бремени, чтобы убедиться: а может, и не будет этого шрамика у того, у будущего? Нет, ждать нельзя, Мортилия. Ведь оно будет твоим, и у меня не будет никакой власти над ним. Ждать – но тогда уже будет поздно, нас будет трое!
Вот видишь, Мортилия, – в своем чреве ты вынашиваешь смерть, не что иное, синичка моя. В эти ужасные ночи я сижу рядом с тобой, и руки мои леденит орудие твоей гибели. А ты спишь и дышишь ровно, одеяло приподнято, а под ним… Почему это случилось именно со мной?… Но как я люблю тебя, птичка-синичка моя… Я приду поцеловать тебя, затем… И кого же я собираюсь убить? Собственную мать! Свою дочь! Себя! Но то, что прорастает в тебе, не имеет права на жизнь, раз уж оно помечено этим шрамом… Я иду, иду к тебе. Я люблю тебя.