Планета катастроф
Показав на свои уши, девушка покачала головой: она тоже меня не слышала. Я потрогал ее лоб: температура была нормальная, пульс тоже в норме.
— Я приготовлю чего-нибудь горяченького, — сказал я и с этими словами пошел в камбуз, где открыл банку с готовым супом, вскипятил его, поджарил тосты и налил стакан апельсинового сока. Увидев все это, Риссия села на койке, но видно было, каких усилий ей это стоило. Она набросилась на еду, как изголодавшийся котенок, а когда насытилась, подняла руку, которая, видимо, показалась ей слишком тяжелой, и прикоснулась к моему лицу. Губы ее двигались, но я услышал только одно слово: «Мэл». Вокруг глаз темнели синяки — признак того, что в ее организме из-за резкого перепада давления лопнуло много сосудов. Заставив ее немного пошевелить руками и ногами, я убедился в том, что они целы.
Мне хотелось перенести ее в каюту, но, как выяснилось, я и сам был настолько слаб, что не мог поднять ничего тяжелее суповой ложки. Оставив девушку на месте, я заботливо укрыл ее одеялом, пожелал спокойной ночи и свалился на соседнюю койку.
Когда я проснулся, было около полудня. Встав под душ, я окатил себя холодной водой, потом горячей, нашел электробритву Кармоди и побрился. Потом зашел к Риссии: сегодня на ее щеках появился слабый румянец. Накормив ее горячим супом, я принес котелок воды для умывания, кусок мыла и расческу, а сам вышел на палубу, чтобы заняться необходимыми делами.
Тело Кармоди было тяжелым, у меня ушло не менее пяти минут на то, чтобы подтащить его к поручню и перевалить через борт. При падении одна его рука поднялась, словно для прощания со мной. Он был хорошим парнем и погиб, в сущности, из-за меня, а я так небрежно его хороню. Но что делать? На палубе невыносимо жарко.
Рашас был легче. Отправив его вслед за Кармоди, я развел в ведре соль, смыл кровь и вымыл всю палубу. Когда я закончил работу, солнце уже светило вовсю, играя бликами на сверкающем чистотой катере.
Проверив наш курс, я убедился, что мы идем строго на запад и через какой-нибудь час увидим берег Африки чуть южнее Туниса — в том случае, конечно, если он тоже не провалился на дно морское. Риссия все еще лежала в барокамере, поскольку это было самое прохладное место на судне.
— Мы скоро войдем в порт, — сказал я, зайдя ее проведать, — я приглашу к тебе врача, и через несколько дней ты будешь молодцом. Потом уплывем куда-нибудь, куда скажешь. У нас хватит запасов для самого долгого круиза.
Примерно в час дня я увидел длинную полосу суши коричневого цвета, настолько плоскую, что она едва возвышалась над линией воды. Уже через пятнадцать минут мы осторожно пробирались в порт, минуя обломки кораблей и мусор, которым была забита гавань. Видимо, тайфун, пронесшийся над этой частью моря, превратил в прах суда, стоявшие на рейде.
В порту царило оживление: сновали пассажиры, работали погрузочные краны, торговцы наперебой предлагали морские диковины. Предупредив Риссию, что я уйду ненадолго, только найду ей врача, я спрыгнул на пристань. Размахивая десятидолларовой бумажкой, я искал кого-нибудь, кто бы говорил по-английски. Из толпы ко мне протиснулся парень с усиками, какие носят американские солдаты, взял десятку и вызвался меня проводить.
— Мне нужен доктор, — объяснил я.
Он с готовностью закивал головой, повел меня вдоль порта, потом мы пересекли шумную улицу и вошли в узкий переулок, извивавшийся между древними домами, как змея. Дальше мы поднимались по лестнице между стенами, заросшими мхом. А там не успел я оглянуться, как парень метнулся в боковой проулок и бесследно исчез. Мне стало ясно, что я в очередной ловушке.
Пройдя дальше, словно ничего не подозревая, я резко рванул влево. Это был хитрый, но бесполезный трюк. Из потайной каморки появился человек в грязно-коричневом костюме и, расставив руки, поймал меня. Стукнув его изо всех сил, я успел заметить его сообщника. Появившись из-за спины первого, он замахнулся на меня дубинкой. Весь мир погрузился во тьму.
Сознание возвращалось тяжело. В голове стучало так, что этот звук, видимо, слышал не только я. Кроме всего прочего, в комнате, куда меня бросили, было жарко и душно.
— Как себя чувствуете? — спросил меня равнодушный голос.
— Спасибо, как вырванный зуб, — ответил я. Слегка приоткрыв один глаз, я увидел строго одетого мужчину, причесанного на пробор. Лицо его странным образом напоминало сморщенный чернослив.
— Где женщина? — задал вопрос этот самый «чернослив».
— Какая женщина? — переспросил я и заметил, что некто рядом со мной собирается нанести удар.
— Вы играете не по правилам, — возмутился я. — Еще один удар, и я не буду отвечать на ваши вопросы, потому что начну петь в хоре ангелов на небесах.
— Если скажешь про женщину, мы будем лечить твою рану.
— Какую именно?
— Не трать время? Женщину, которую ты украл.
— Я хотел спросить, какую рану вы будете лечить. У меня их целая коллекция.
— Мы обыскали твой катер, ее там нет, значит, ты перевел ее на сушу. Ты выиграешь время и избежишь многих неприятностей, если признаешься, где она.
— Ну ясно. Зачем мне неприятности из-за какой-то худышки? Я дошел на большой скорости до грязевых болот у Афин и выбросил ее за борт. Она хорошо прогулялась до берега!
— Врешь!
— Нет, не вру.
— Куда дел женщину?
— А вы — не полицейские?
— Не имеет отношения к делу.
— Имеет, черт возьми. Если да, то я не отвечу ни на один вопрос. Вы мне припишете убийство и втянете в историю.
— Ты и так уже вляпался. Но мы — не полиция.
— Ну ладно, скажу. Я ее выгнал.
— За что?
— Она не хотела играть.
— Как это «играть»?
— Вам что — нарисовать на бумаге?
— И ты ее украл для этой цели?
— А на что еще она нужна? «Чернослив» посовещался с обладателями каких-то голосов, звучавших вокруг меня. Говорили они на языке, похожем на китайский, а может, это и правда был китайский.
— Применим болевую технику, — сказал новый голос уже по-английски.
— Это непрактично.
— Ничего, он еще поживет и поговорит.
— Это не тот тип. Он умрет. А у нас нет времени на эксперименты.
Некто прибавил еще несколько слов на непонятном языке, но «чернослив» его оборвал.
— Нет, — заявил он безапелляционно. — Я принял решение. Отведите его во двор и перережьте горло.
11
Я проснулся оттого, что кто-то теребил меня за ногу. Открыв глаза, я увидел человека в белоснежном одеянии, с мягкими чертами лица, прядями рыжих волос над ушами и в очках без оправы.
— Вот ваша еда, — сказал он сухо. — Надеюсь, вы сами справитесь с трапезой…
С подноса, стоящего на тележке у моей кровати, доносился запах мяса с овощами. Я заметил гладкие белые стены, коричневый туалетный столик с квадратным зеркалом, узкую решетчатую дверь и еще одну дверь, видимо, ведущую в ванную. У меня все еще кружилась голова, казалось, что койка подо мной поднимается, повисает на какое-то время в воздухе, потом опускается на пол снова.
— Это больница? — Я с удивлением услышал собственный голос, он звучал, как шепот на высокой ноте.
— Садитесь, — скомандовал человек в белом. Помогая себе руками, я принял полусидячее положение, а «медбрат» подложил мне под спину подушки, потом поставил поднос с едой на мои колени. Уговаривать меня не пришлось: желудок мой был пуст, как череп бедного Йорика. Рука казалась тяжеловатой, но я все же смог удержать ложку и начал есть. В тушеное мясо не доложили соли, но в основном пища была приемлемой. Я не спеша ел, а санитар — или кто он там — безмолвно стоял рядом, пока я насыщался. Как только я проглотил последний кусок, он забрал поднос и ушел, все так же не сказав ни слова.
Я немного подремал, меня накормили еще раз, потом я лежа понаблюдал, как розоватый свет за окном сменился сумраком. Безделье раздражало, однако даже думать о делах не было сил. У меня был кров, еда, и меня никто не трогал. На данном этапе это были все мои притязания.