Эдит Лебединая Шея
Г-н Дюдуи и Ганимар, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Г-н Дюдуи спросил:
— А кто же она?
— Соня Кришнофф. Да, да, та самая русская, которую я арестовал в прошлом году по делу о диадеме и которой Арсен Люпен устроил побег.
— Вы уверены?
— Совершенно. Сбитый с толку, как все, мошенничествами Люпена, я никогда не обращал внимания на нее. Но вспомнил о ней, когда уяснил роль, которую она сыграла. Да, это точно Соня, преобразившаяся в англичанку. Соня, самая продувная и самая наивная из актрис. Соня, которая из любви к Люпену не колеблясь дала бы себя убить.
— Прекрасная добыча, Ганимар, — похвалил г-н Дюдуи.
— А у меня есть для вас кое-что получше.
— Да? И что же?
— Старая кормилица Люпена.
— Виктория?
— Она тут с той поры, как госпожа Спармиенту изображает вдову. Это кухарка.
— Ого! — воскликнул г-н Дюдуи. — Поздравляю вас, Ганимар!
— Но у меня для вас, шеф, есть еще подарочек!
— Что вы имеете в виду, Ганимар? — вздрогнул г-н Дюдуи.
— Как вы думаете, шеф, стал бы я беспокоить вас в такую позднюю пору, если бы речь шла лишь об этой дичи? Соня и Виктория. Фи! Они бы подождали.
— Значит? — выдохнул г-н Дюдуи, наконец-то понявший причину волнения главного инспектора.
— Значит, вы, шеф, уже догадались!
— Он здесь?
— Здесь.
— Скрывается?
— Вовсе нет, просто замаскировался. Это слуга.
На сей раз г-н Дюдуи не произнес ни слова, не сделал ни единого жеста. Он был поражен отчаянностью Люпена.
— Святая Троица умножилась четвертой ипостасью, — ухмыльнулся Ганимар. — Эдит Лебединая Шея могла наделать ошибок. Необходимо было присутствие главаря, и у него хватило наглости вернуться. Три недели он присутствовал при том, как я веду расследование, и спокойно наблюдал за моими успехами.
— Вы его узнали?
— Люпена невозможно узнать. Он так умеет гримироваться и перевоплощаться, что становится неузнаваем. А потом, я был так далек от подобной мысли. Но сегодня вечером, следя за Соней на темной лестнице, я услыхал, как Виктория назвала слугу «малыш». Меня тут же осенило: ведь она всегда звала его так. Все встало на свои места.
От близости противника, которого они столько раз преследовали, но всякий раз упускали, г-на Дюдуи охватило возбуждение.
— На этот раз он попался, попался, — хрипло выдавил он. — И теперь уж не ускользнет.
— Да, шеф, ни он, ни обе дамы.
— Где они?
— Соня и Виктория на третьем этаже, Люпен на четвертом.
— А не через окна ли этих комнат были вынесены гобелены? — с внезапной тревогой поинтересовался г-н Дюдуи.
— Через них.
— Но в таком случае Люпен тоже может бежать этим путем, поскольку окна выходят на улицу Дюфренуа.
— Конечно, может, шеф, но я уже принял меры. Как только вы приехали, я послал четырех наших людей на улицу Дюфренуа под окна, четко приказав: если кто-то покажется в окне и будет ясно, что он намерен спуститься, — стрелять. Первый выстрел холостой, второй — боевой.
— Да, Ганимар, вы все предусмотрели. Ну что ж, подождем и утром…
— Ждать, шеф? Иметь возможность схватить этого прохвоста и обращать внимание на правила, на час, когда дозволено входить в дом, и прочие глупости! А ну как он за это время уйдет, не попрощавшись с нами? Ну как сыграет с нами одну из своих люпеновских штучек? Нет, нет, отнесемся к делу серьезно. Он попался, так что давайте прямо сейчас пойдем наверх.
И возбужденный, дрожащий от нетерпения Ганимар выскочил из дому, перебежал через сад и привел шестерых полицейских.
— Все готово, шеф! Я велел передать на улицу Дюфренуа, чтобы там вытащили револьверы и держали окна под прицелом. Идемте.
Беготня, приход полицейских — все это было довольно шумно и не могло не привлечь внимания обитателей особняка. Г-н Дюдуи понял, что делать нечего, и кивнул:
— Идемте.
Операция проходила в стремительном темпе. Восемь человек, вооруженные браунингами, без особых предосторожностей поднялись по лестнице, торопясь захватить Люпена, пока он еще не успел организовать сопротивление.
— Открывайте! — крикнул Ганимар, бросаясь на дверь комнаты, которую занимала г-жа Спармиенту.
Одним ударом плеча он вышиб дверь.
В комнате никого не было, у Виктории — тоже.
— Они наверху! — крикнул Ганимар. — Ушли в мансарду к Люпену. Осторожней.
Вся восьмерка взлетела на четвертый этаж. К своему величайшему удивлению, Ганимар обнаружил дверь мансарды распахнутой, а саму мансарду пустой. В остальных комнатах тоже не было ни души.
— Проклятье! — выругался он. — Куда они подевались?
Но тут его позвал шеф. Г-н Дюдуи, успевший спуститься на третий этаж, заметил, что одно окно не заперто, а просто прикрыто.
— Видите, — сказал он Ганимару, — они воспользовались тем же путем, что и при краже гобеленов. Я же вам говорил… Улица Дюфренуа…
— Но их бы подстрелили, — возразил корчившийся от ярости Ганимар. — На улице наши люди.
— Они сбежали раньше, чем вы поставили там людей.
— Шеф, но когда я вам звонил, все трое сидели по своим комнатам!
— Они сбежали, когда вы ожидали меня у входа в сад.
— Но почему? Почему? Ведь у них не было никакой причины удрать сегодня, а не, скажем, завтра или на следующей неделе, после получения всех денег по страховке.
Однако причина была, и Ганимар убедился в этом, когда обнаружил на столе адресованное ему письмо, распечатал его и прочел. Оно было написано наподобие рекомендации, какую дают при расчете слуге, когда им довольны.
«Я, нижеподписавшийся, Арсен Люпен, вор-джентльмен, экс-полковник, экс-лакей, экс-мертвец, настоящим заверяю, что предъявитель сего Ганимар проявил во время пребывания в этом особняке весьма замечательные способности. Выказав примерное поведение, самоотверженность и внимательность, он без всякой помощи со стороны частично расстроил мои планы и спас страховым компаниям четыреста пятьдесят тысяч франков. Приношу ему свои поздравления и прошу великодушно извинить меня за то, что я не предупредил его, что телефон, стоящий внизу, соединен с телефоном в комнате Сони Кришнофф; таким образом, позвонив г-ну начальнику уголовной полиции, он тем самым позвонил мне, дав знать, что необходимо немедленно убираться. Простительный этот промах ни в коей мере не может опорочить его великолепные профессиональные качества и снизить значительность его победы.
В связи со всем вышеизложенным прошу его принять уверения в глубочайшем моем восхищении и самой искренней симпатии.