По ту сторону безмолвия
Однажды, сидя в маминой палате, когда она спала, я вспомнил присланный Линкольном рисунок — человечка с цветком на шее. Пожалуй, даже розой в горле. Разве не то же происходит сейчас здесь? Не давимся ли мы лакомствами жизни, словно они попали не в то горло? Розами положено любоваться, нюхать их, а не глотать. Любовь отца к матери мгновенно стала гибельной, стоило ему решить, что мама умирает. Так, и не иначе. Смысл выходил именно такой. Но что Аароны хотели сказать этим рисунком? В Лос-Анджелесе сейчас десять утра. В палате был телефон, но я предпочел позвонить из автомата в вестибюле.
— Алло?
— Лили? Это Макс Фишер.
— Макс! Я ждала вашего звонка! Как вы? Как ваша мама?
— Хорошо. Она была в коме, но сейчас пришла в сознание, и врачи считают, что все будет в порядке. Послушайте, может быть, это не совсем уместно, но я хотел вас кое о чем спросить. Помните рисунок, который прислал мне Линкольн? Тот человечек с цветком в горле?
— С розой. Конечно помню — ведь это я велела Линкольну его нарисовать! Все в точности по моим указаниям.
— Хорошо, и что же он означает?
Я буквально почувствовал ее улыбку сквозь телефонную трубку.
— Отгадайте.
— Простите?
— Вам придется догадаться.
— Я бьюсь над этим с тех пор, как получил рисунок, но все, что приходит мне в голову, довольно мрачно.
— Нет, ничего мрачного там нет! Гарантирую. Знаете, как бывает — иногда сидишь и до тебя, еле слышно, доносится музыка из соседней комнаты? Ты настораживаешься, напрягаешь слух, пытаясь разобрать мелодию. Спустя какое-то время это удается, и ты снова расслабляешься: «Ладно, теперь жизнь может продолжаться». Так вышло и со мной, Макс. Я поняла, что вы для меня за мелодия. Вы для меня — роза в горле. Разве вам не нравятся смешанные метафоры?
— Но это что-то хорошее?
— Да, безусловно, хорошее. Когда вы возвращаетесь?
Я поглядел на дверь маминой палаты и почувствовал укол вины. Теперь, когда маме стало лучше, мне захотелось уехать и вернуться к своей жизни, к тому, что могло у меня сложиться с Лили Аарон.
— Надеюсь, скоро. Как только скажут, что с мамой точно все будет хорошо.
— Когда вернетесь, давайте поедем кататься на велосипедах. Втроем.
— Отлично! — Я мысленно взял на заметку: как только окажусь в Лос-Анджелесе, первым делом купить велосипед.
— Знаете, чего мне хочется уже много лет? Объехать на велосипеде вокруг Европы. Без всякого рюкзака и тому подобного. Ехать на машине, останавливаться в гостиницах, вкусно обедать… но чтобы на крыше машины были закреплены велосипеды, и когда делаешь остановку в городе или в горах, то или ходишь пешком, или ездишь на велике. Никакой машины. Представляете, как чудно было бы вот так путешествовать в Альпах?
— Или по Парижу? Это была бы сказка. Можно мне с вами?
— Не знаю. Возвращайтесь домой, и посмотрим. Вроде собеседования при приеме на работу — поглядим, из того ли вы теста.
Перед тем как Сол уехал в Лондон, мы с ним пообедали вдвоем. Хотя у нас мало общего, мы с братом очень хорошо ладим. Он обожает бизнес, женщин и путешествия. Когда Сол не трудится над колоссальной сделкой, он либо лежит в постели с красоткой, либо летит в какой-нибудь экзотический уголок. Родители знают только, что он преуспевает и присылает открытки и причудливые сувениры со всех концов света. Его жена Дениза — ужасная дура; она была очень красива до того, как глупость и стервозность стерли с ее лица красоту. Детей у них с Солом нет, и она вполне довольна тем, что живет припеваючи, сорит деньгами, и время от времени заводит интрижку, чтобы ощутить новый прилив уверенности в себе. Все это рассказал мне сам Сол, но ему наплевать на ее измены.
Когда мы с братом болтаем, нам всегда уютно и спокойно, потому что мы любим друг друга, но ни за какие блага мира не согласились бы поменяться местами.
— Как выглядит твоя Лили?
— Невысокая, с темными пышными длинными волосами. Немного похожа на француженку.
— Как, говоришь, ее фамилия?
— Аарон.
— Она еврейка?
— Не знаю.
— И у нее есть сын?
— Да, славный мальчишка.
— А ты уверен, что хочешь связаться с женщиной, у которой сын как раз вступает в переходный возраст? Ты умеешь кататься на скейтборде? Готов к матчам Детской лиги?
— Сол, брат мой, иди в жопу. Сколько у тебя было женщин с детьми?
— Я — совершенно другое дело. Ты же холост. А они всегда знали, что я женат. Эту информацию я выдавал им прежде, чем уложить в постель, братец. Я никогда не давал ни одному малышу шанса подумать обо мне как о папочке. А ты холост, и чем крепче ты завяжешься с его мамашей, тем скорее мальчик станет смотреть на тебя именно так. Поверь мне.
— Может, оно не так уж и плохо. Раз — и у тебя сразу же готовая семья. Никаких тебе подгузников и режущихся зубок. Возможно, ему даже понравятся те же фильмы, что и мне. А тебе никогда не хотелось иметь детей? Я уверен, что Дениза их не хочет, но тебя вполне могу представить качающим на колене славного малыша.
— Я вообще-то тоже, но мысль о том, чтобы убить полжизни на родительские обязанности, меня сразу расхолаживает. В любом случае, Денизе понравились бы дети, только если бы единственное, что они делали, — это подавали напитки и закуски. В остальном она представляет себе детей маленькими чудовищами, из-за которых у нее отвиснет грудь, а на шелковых чулках появятся затяжки.
— А развестись ты не думал?
— Я думаю об этом по семнадцать раз на дню, Макс. Но знаешь, что меня останавливает? В моих устах это прозвучит смешно, но у нас с ней общая жизнь. А это чего-то да стоит. Я имею в виду, да, у меня миллион подружек, и Дениз тоже своего не упустила. К тому же она меня бесит, и я провожу дома не столько времени, чтобы она могла думать, что у нее есть муж на полную ставку. Но, несмотря ни на что, есть жизнь, которую мы построили вместе. Мы любим бродить по Берлингтонскому пассажу и ходить на футбол в Тоттенхем. Дениза обожает футбол. Она по-прежнему самая лучшая любовница из всех, что у меня были, и… ну, не знаю, парень. Если сложить все хорошее, это кое-чего стоит. Что бы там ни — но она моя жена. Только она знает, каково нам приходилось «тогда, давным-давно». А это кое-что значит.
Сол не мог остановиться, и я очень любил его и за то, что он говорил, и за то, что недоговаривал. Брак, даже попав в самый тяжелый «климат», может оказаться таким же живучим, а порой и красивым, как кактус. Поскольку то и дело внезапно удивляет тебя, покрываясь самыми изысканными, нежно окрашенными, трепетными цветами. Кого трогает цветение розы? Розе и положено цвести. Но вот когда цветет кактус, и цветет роскошно…
— Вот ты послушай, что случилось несколько дней назад. Я ложился спать и обнаружил на подушке листок бумаги. Там почерком Дениз было написано: «Милый алый чудесный целующий рот». Я ее окликнул: «Эй, Ден, это очень мило. Сама сочинила?» — «Нет, Суинберн». — «Суинберн?! Ты хочешь сказать, поэт? С каких пор ты стала читать стихи?» — «Я не читаю — я нашла такую надпись на конфетном фантике. Мило, не правда ли?» Боже, Макс, не знаю, за что я люблю ее больше — за то, что она написала это и положила мне на подушку, или за то, что сразу созналась, что взяла слова с дерьмовой конфетной обертки!
У женщины, которая в одиночестве ждет кого-то на людях, выражение лица решительное, замкнутое. Всем своим видом она словно бы говорит мужчинам: «Да, я жду, но не тебя, малыш. Пшел вон». Женщин она окидывает беглым, но внимательным взглядом, словно бросая им вызов. Когда меня ждет женщина, я люблю секунду незаметно понаблюдать за ней, прежде чем подойти. Притвориться, что вновь вижу ее впервые — без предрассудков, без страсти.
Когда я появился, Лили уже прошла через ворота и сидела в синем пластмассовом кресле с тем самым видом. По счастью, я позвонил в «Эр-Франс», чтобы проверить время прилета, и узнал, что ее рейс прибывает на сорок минут раньше. Я как бешеный гнал машину из Сент-Поль-де-Ванс по пустому шоссе и почти не опоздал. «Почти» — и поэтому успел бросить на нее один долгий взгляд прежде, чем поздороваться.