Бессмертные

Да, ответил я сам себе, Джек мог так поступить, даже ценою ужасных душевных мук, ведь он по-настоящему любил Мэрилин, я был уверен в этом. Но в крайней ситуации он был способен на такой шаг — ради себя, ради президентского поста, ради Бобби. Должно быть, Джек тоже думал обо всем этом, когда вызвал меня в Овальный кабинет, чтобы сообщить прискорбное известие, — во всяком случае, то, что считал нужным сообщить мне.
Бедная Мэрилин! Она была обречена с самого начала. Она жила в пленительном мире, но ей хотелось большего. Однако она так и не смогла понять, что политика — это не кино; там играют всерьез.
“Сможет ли теперь Джек жить в ладу с самим собой?” — думал я. Но я не сомневался — он выживет. В нем появится больше горечи, он станет мудрее и жестче. В конце концов, нам ведь не нужен президент-размазня. Мы выбираем человека в президенты, чтобы он принимал за нас трудные решения и выполнял то, о чем мы вообще не хотим знать и даже слышать. И Джек Кеннеди прекрасно понимал это. Он, очевидно, понимал и другое — что за это ему придется платить дорогой ценой.
Ну, а сам-то я как буду жить дальше, спрашивал я себя. Я порвал листок с номерами телефонов на мелкие кусочки и бросил в урну. Джек Кеннеди предстанет перед судом истории, а я ему не судья.
Квинн, уходя из комнаты, не взял с собой журнал “Плейбой”. Он оставил его лежать раскрытым на теле Мэрилин, обложкой кверху, чтобы не искать заново страницу, где он остановился. Я не стал убирать журнал, не дотронулся и до нее, лишь долго, не отрываясь, все смотрел и смотрел на это безукоризненно красивое, с правильными чертами лицо. А потом все-таки заплакал.
Я наклонился и поцеловал ее, но не сдержанно, в лоб, как целуют на прощание умерших, а порывисто и страстно — в губы. Больше уже никто ее так не поцелует.
— Прощай, Норма Джин, — прошептал я.
Я накрыл лицо Мэрилин простыней и ушел, оставляя ее на попечение Квинна.