Порою нестерпимо хочется...
Остановиться в середине большой гостиной и смотреть на реку — краснеть, смущаться, волноваться… словно что-то должно произойти. Как будто вот-вот кто-нибудь из детей должен заплакать. Я знаю, как прийти в себя, — пойти нырнуть в горячую ванну. Боже, как здесь покойно и тихо.
Хэнк вытирает нос мокрым обшлагом свитера, выбившегося из-под пончо, хватает пилу и снова вонзает в ствол дерева — работа, простой физический труд несет ему облегчение, словно теплая влага омывая все его тело… (Похоже на сон, что-то вроде этого. Даже лучше. Мне всегда нравилось так работать. Я готов так пахать вею свою жизнь с восьми до пяти, только чтобы мне говорили, что делать и где. Ну если это, конечно, будут разумные указания. Да, я мог бы…) Все шло хорошо. Деревья падали удачно, ветер стих. Генри помогал, как мог: подсчитывал бревна, выбирал деревья, полагаясь на свой опыт, а не на физическую силу, которой, как он и сам знал, осталось немного… Даже если в человеке ничего не осталось, кроме сноровки, он может протянуть на соплях, даже если у него подгибаются ноги и трясутся руки, если у него ничего не осталось, кроме навыка работы, он еще человек! Джо Бен спустился шагов на двадцать пять вниз по склону и вгрызся в следующее бревно: пила визжала и вибрировала, дрожь передавалась рукам и, словно электроэнергия, аккумулировалась в мышцах спины… Еще, да, еще немного, и я попросту переломлю его о колено! Спорим?!
На стойке кафе «Морской бриз» стояла подборка пластинок с молодежной музыкой. Чтобы убить время (а я решил про себя, что дожидаюсь здесь своего отца), я пока решил изучить, что нынче поет молодая Америка. Поглядим-ка… Так, Терри Келлер «Наступит вместе с летом» (очень мило), «Незнакомец на берегу» (это кто? Мистер Аккер Билк). Эрл Грант «Слегка покачиваясь»; Сэм Кук «Пережить ночь»; трио из Кингстона «Джейн, Джейн»… «Четыре брата»… «Разбойники с большой дороги» (поют балладу «Птицелов из Алькатраза» по мотивам фильма, снятого по книге, основанной на биографии приговоренного к пожизненному заключению, который наверняка никогда не слышал о разбойниках с большой дороги…) «Лайнеры»… Джой Ди и «Звездный свет»… Пит Хэнли поет «Дарданеллы» (это как сюда затесалось?), Клайд Мак кого-то просит: «Давай забудем о прошлом…» и наконец, номер один, по крайней мере в «Морском бризе», — «Чего болтаешься вокруг?» — произведение, которое в сопровождении звяканья посуды регулярно напевала официантка, маскировавшая свой огромный нос не менее чем тридцатью унциями пудры.
«Потому что жду своего папу, чтобы он забрал меня отсюда», — пробормотал я в чашку кофе. Не знаю, убедительно ли это звучит…
Весь склон звенел от работы: звуки, которыми заполнялся лес, чем-то напоминали медленное, но необратимое передвижение жуков-точильщиков в стенах дома. Грохот деревьев, падающих на холодную землю, отзывался в онемевших ногах костяной болью. Генри тащил домкрат к новому бревну. Джо Бен напевал вместе со своим приемником:
Доверься, доверься
И избавишься от всех тревог…
Лес отстаивал свои вековечные владения всеми возможными способами, известными природе: кусты ежевики вытягивались в колючие заграждения; ветер срывал сучья с гнилых коряг, норовя кинуть их на голову; на склонах, только что выглядевших ровными и гладкими, как из-под земли безмолвно вырастали валуны, загромождая спуски; потоки дождя превращали твердую почву в ползущую ледяную коричневую жижу… А в кронах огромных деревьев, казалось, трудится сам дождь, соединяя их с небесами миллионами зеленых нитей, чтобы не дать им упасть.
Но, испуская глубокие вздохи, деревья продолжали падать, с грохотом врезаясь в вязкую землю. А там уже от них отпиливали сучья и превращали в бревна, а потом обманами и уговорами сбрасывали в реку, куда они обрушивались с ненарушаемой методичностью. И, несмотря на все свои усилия, природа не могла противостоять этому.
Доверься —
Нет таких, кому Он не помог.
Шло время; падали деревья; трое работавших свыклись с достоинствами и недостатками друг друга. Они почти не пользовались речью; они общались на языке непоколебимой решимости довести дело до конца, которая не нуждается в слове. И чем глубже они вгрызались в крутой склон, тем сплоченнее они становились, словно постепенно превращались в одно существо, работягу, который знает свое тело, оценивает свои силы и умеет использовать их без лишних передышек и перенапряжения.
Генри выбирал деревья, прикидывал, куда они должны упасть, устанавливал рычали в наиболее удобных местах и уступал свое место другому. Поехала! Видишь? Черт побери, все дело в сноровке, человек со сноровкой может все; думаешь, нет?.. Хэнк валил деревья и спиливал сучья, без устали работая своей громоздкой пилой; его длинные жилистые руки, словно машина, двигались без остановок; он работал не быстро, но ровно, как автомат, останавливаясь лишь для того, чтобы заправить пилу или сунуть в угол рта новую сигарету, когда чувствовал, что предыдущая догорает уже у самых губ, — доставал пачку из кармана фуфайки, вытряхивал сигарету, вынимал ее губами, держа старый окурок в грязных перчатках, и прикуривал от него. Эти паузы были короткими и следовали через большие промежутки времени, и каждый раз он чуть ли не с радостью возвращался в ритм изнуряющего труда, который позволял не думать, просто делать дело, ни о чем не беспокоясь, — мне нравится думать, что кто-то велел мне это сделать, как это когда-то бывало. Спокойный и простой. Труд. (И мне наплевать, где этот щенок, я даже ни разу о нем не вспомнил…) На Джо Бене лежит вся возня с домкратами: он носится от одного бревна к другому — тут немножко подвернуть, здесь немножко поднажать, и — оп-па! — оно с грохотом несется вниз! О'кей — вынимаем рычаг, переносим, закручиваем снова — и все по новой. А-а-а-а, следующее, какое здоровое… И с ревом каждого бревна, падающего в реку, он чувствует, как в нем растет уверенность и радостная сила укрепляет мышцы. Вера может смести горы в океан и еще кучу всякого… И снова вперед, вприпрыжку, бегом, бескрылая птица, облаченная в скрепленные грязью кожу и алюминий, с приемником, голосящим на груди:
Доверься Иисусу, доверься Иисусу
И избавишься от всех тревог…
И наконец, приладившись друг к другу, они все трое соединяются, превращаясь в единое целое, как это бывает с джазовыми музыкантами, сливающимися в какой-то момент воедино, или с баскетбольной командой, когда в последнюю минуту матча она начинает играть уже за пределами своих сил, пытаясь обыграть противника… и выигрывает, потому что все — пасы, дриблинг, вся игра становится вдруг идеальной, абсолютно точной, словно литой. И когда это происходит, все это сразу чувствуют… что эта команда в данный момент лучшая в мире, и не важно, играет она в баскетбол, делает музыку или рубит деревья! Но для того чтобы люди превратились в такую команду, они должны быть идеально подогнаны друг к другу, чтобы каждый выступ нашел свой паз, чтобы все части этого единого целого были безжалостно подчинены лишь одному — победе, только тогда они смогут достигнуть совершенства и подняться еще выше.
Джо ощущает это единение. И старик Генри. Что до Хэнка, то он, глядя на работу своей команды, видит лишь, как она красива, и испытывает пьянящую радость от того, что является ее частью. Он словно не замечает выматывающей безжалостности этой гонки. Не видит, что они приближаются к той грани, за которой следует неизбежный срыв, — как у машины, развившей слишком большую скорость, двигатель вырывается за допустимую мощность и взрывается. Но деревья продолжают падать, а в промежутках между их грохотом звучит приемник:
Доверься Иисусу, доверься Иисусу!
Нет таких, кому Он не помог.
Запотевшая стеклянная дверь в «Морском бризе» распахивается, и в кафе входит мокрый от дождя прыщавый Адонис. С довольно красноречивым видом он подходит к стойке, не спуская глаз с шоколада трехнедельной давности, стопка которого лежит у кассы, и замирает, прикидывая — во что это ему обойдется: в худшем случае — два месяца за мелкую кражу плюс еще несколько прыщей.