Дьявольский вальс

Но на самом деле у кого тяжелая работа, так это у Синди, Я могу найти отдушину.
Я подумал, к чему хотела привлечь мое внимание Синди, но, не слыша больше ее голоса, повернулся и обнаружил, что женщина смотрит на меня.
– Он великолепный учитель, – сказала Синди. – Хотите посмотреть кабинет?
Снова мягкая мебель, забитые книгами полки, тщательно хранимые свидетельства достижений Чипа – в бронзе, в дереве и в пластике; телевизор с широким экраном, стереосистема и сложенные по алфавиту компакт-диски – классическая и джазовая музыка.
Та же клубная атмосфера. На единственной полоске стены, свободной от полок, вновь клетчатые обои – синие и красные линии; там же висят два диплома Чипа. Под ними, помещенные так низко, что мне пришлось стать на колени, чтобы получше рассмотреть, находились два акварельных рисунка.
Снег, голые деревья и сараи из грубых досок. На рамке одного из них надпись: «Зима в Новой Англии». На втором, прямо над багетом, видны слова: «Время сбора кленового сиропа». Никакой подписи. Качество, которым могут заинтересоваться туристы, выполнено кем-то, кто восхищался семейством Уайетов [55], но, к сожалению, не имел таланта.
– Это рисовала миссис Джонс, мать Чипа, – пояснила Синди.
– Она жила на Востоке?
Синди кивнула:
– Много лет тому назад, когда Чип был еще маленьким. Ах, мне кажется, я слышу Кэсси.
Она подняла указательный палец, как будто определяла направление ветра.
Хныканье, отдаленное и какое-то механическое, донеслось от одной из книжных полок. Я повернулся в направлении звука и определил, что он исходил от небольшой коричневой коробки, стоящей на самом верху. Портативная внутренняя связь.
– Я включаю ее, когда она спит, – объяснила Синди.
Коробка вновь заплакала.
Мы покинули комнату и прошли по коридору, выстланному голубой дорожкой, мимо спальни, которая была превращена в еще один кабинет Чипа. Дверь открыта. Деревянная табличка, прикрепленная к ней, гласила: «УЧЕНЫЙ РАБОТАЕТ». Еще одно помещение, забитое книгами и кожаной мебелью.
Далее располагалась главная спальня, выдержанная в глубоких синих тонах. Закрытая дверь, как я полагал, вела в примыкающую ванную комнату, о которой говорила Синди.
Комната Кэсси находилась в конце коридора – обширное угловое помещение, отделанное радужными обоями и белыми хлопчатобумажными занавесками с розовой отделкой. Кэсси в розовой ночной рубашке сидела в детской кроватке с пологом, сжав пальчики в кулачки, и нерешительно плакала. Комната приятно пахла ребенком.
Синди подняла дочку и прижала к себе. Головка Кэсси легла на плечо матери. Девочка посмотрела на меня, закрыла глаза, и ее личико замкнулось.
Синди что-то проворковала. Кэсси вновь взглянула на меня, открыла ротик. Дыхание стало ритмичным. Синди покачивала малышку.
Я оглядел комнату. Две двери на южной стене. Два окна. На мебели переводные картинки – кролики и утки. Рядом с кроваткой – качалка с плетеной спинкой. В коробках разные игры, игрушки и книги, которых хватит на целый год, чтобы читать, когда девочка лежит в кроватке.
В центре – круглый стол для игр, который окружали три крошечных стула. На столе лежала стопка бумаги, новые цветные мелки, три заточенных карандаша и кусок картона с надписью: «Мы рады вам, доктор Делавэр». Мягкие игрушки – больше дюжины – сидели на полу, расставленные у стены на точно выверенном расстоянии друг от друга, как курсанты на смотре.
Синди с Кэсси на руках опустилась в качалку. Малышка прилипла к матери, как масло к хлебу. В маленьком тельце не чувствовалось и следа напряжения.
Синди закрыла глаза и начала раскачиваться, нежно проводя ладонью по головке девочки, приглаживая влажные ото сна пряди. Кэсси глубоко вздохнула, примостила голову под подбородок матери и что-то удовлетворенно замурлыкала.
Я опустился на пол и скрестил ноги – аналитический «лотос» психологов, – наблюдая, раздумывая, подозревая, воображая самое худшее.
Спустя несколько минут суставы начали болеть, я встал и потянулся. Синди наблюдала за мной. Мы обменялись улыбками. Она прижалась щекой к головке Кэсси и пожала плечами.
Я прошептал:
– Не спешите, – и начал ходить по комнате. Проводя рукой по чистой от пыли поверхности мебели, рассматривая содержимое ящика с игрушками и пытаясь быть не слишком любопытным.
Все вещи высокого качества. Все то, что нужно. Каждая игра и игрушка безопасны, соответствуют возрасту и способствуют развитию.
Уголком глаза я заметил что-то белое. Выступающие зубы одного из кроликов. В сумеречном свете детской ухмылка этого создания и его товарищей казалась злобной – над чем это он насмехается?
Я припомнил, что видел те же ухмылки в больничной комнате Кэсси, и мне в голову пришла сумасшедшая мысль.
Токсичные игрушки. Неумышленное отравление.
Я читал о подобном случае в журнале, посвященном здоровью детей, – мягкие игрушки из Кореи, набитые, как оказалось, обрезками волокна с химического завода.
Делавэр раскрывает загадку, и все, счастливые, расходятся по домам.
Подняв ближайшего кролика желтого цвета, я надавил ему на живот и почувствовал упругость твердого пенопласта. Я поднес игрушку к носу, но не уловил никакого запаха. На этикетке значилось: «Сделано на Тайване из экологически чистых и огнестойких материалов». Под надписью стояла печать одного из журналов, посвященного вопросам семьи, одобряющая продажу этого товара.
Что это вдоль шва? Два отверстия. Открывающийся клапан для набивки. Я потянул за кнопку и расстегнул ее. Синди повернулась на звук. Удивленно подняла брови.
Я пощупал внутри, ничего не нашел, закрыл отверстие и поставил игрушку на прежнее место.
– Аллергеноносители, да? – спросила Синди, ее голос был чуть громче шепота. – Насчет набивки я тоже думала. Но доктор Ивз проверяла, и никакой аллергической реакции не проявилось. Тем не менее в течение некоторого времени я мыла эти игрушки каждый день. Стирала тряпичные игрушки и ее постельное белье жидкостью Айвори. Она самая мягкая.
Я кивнул.
– Мы даже поднимали ковровое покрытие, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь в клее и не завелась ли в прокладках плесень. Чип слышал о людях, которые заболевают в некоторых учреждениях – в так называемых «больных домах». Мы пригласили соответствующую фирму прочистить вентиляционные отверстия, и Чип проверил покрасочные материалы, чтобы определить, нет ли свинца или химикалиев.
Ее голос звучал громче, и в нем опять появилась нервозность. Кэсси заворочалась. Синди успокоила ее, вновь начав раскачиваться.
– Я всегда настороже, – тихо проговорила она. – Все время – с самого... начала.
Она прикрыла рот рукой. Отняла руку и шлепнула ей по колену, белая кожа порозовела.
Глаза Кэсси широко раскрылись.
Синди стала раскачиваться сильнее и быстрее. Старалась успокоиться.
– Вначале один, теперь другой, – прошептала она громко – почти прошипела. – Может быть, мне просто не предназначено быть матерью?
Я подошел к ней и положил руку на плечо. Она выскользнула из-под моей ладони, вскочила с кресла и сунула Кэсси мне. Слезы лились у нее из глаз, руки дрожали.
– Вот! Вот! Я не знаю, что делаю. Мне не предназначено быть матерью!
Кэсси начала хныкать и всхлипывать.
Синди опять сунула девочку мне, а когда я взял ребенка, отбежала на другой конец комнаты. Я обхватил Кэсси вокруг талии. Малышка выгибала спину. Кричала и отталкивала меня.
Я пытался успокоить ее, но она меня не слушала.
Синди толкнула дверь, за ней оказался голубой кафель. Вбежала в ванную комнату и закрылась там. Я услышал, что ее рвет, затем – звук спущенной воды.
Кэсси изгибалась, била ногами и визжала все громче. Я крепко держал ее и похлопывал по спинке:
– Все в порядке, дорогая. Мама скоро вернется. Все в порядке.
Она изворачивалась все более яростно, колотила ручками мне по лицу, выгибалась колесом. Я пытался так обхватить девочку, чтобы ей было удобно у меня на руках. Но она продолжала метаться, от усилий стала пунцовой, откинулась назад и завыла, почти вырвавшись из моих рук.