Старая столица

На втором этаже были еще две небольшие комнаты с высокими потолками – спальни родителей и Тиэко.
Тиэко села перед зеркалом и распустила длинные, изумительной красоты волосы.
– Матушка! – позвала она Сигэ, которая готовилась за фусума ко сну. И столько разных чувств соединилось в этом слове…
 
ГОРОД КИМОНО
Киото – большой город с удивительно красивыми деревьями. Нет слов, прекрасны сад вокруг императорской виллы близ храма Сюгакуин, сосновая роща у императорского дворца, множество обширных садов старинных храмов, но хороши и деревья на городских улицах, они-то прежде всего и бросаются в глаза туристам. Необыкновенные плакучие ивы в Киямати и на набережной реки Такасэ, ивовые аллеи вдоль улиц Годзё и Хорикава. Это настоящие плакучие ивы, их гибкие зеленые ветви свисают до самой земли. Восхищают и красные сосны, полукружьем выстроившиеся на Северной горе.
В весеннюю пору яркой зеленью одевается Восточная гора, а в ясную погоду можно разглядеть деревья и на горе Хиэй. Красота деревьев подчеркивает красоту города, за чистотой которого постоянно следят.
В Гионе, особенно в отдаленной его части, вдоль узеньких улочек стоят потемневшие от старости дома, ко сами улицы чисты, нигде не увидишь признаков грязи.
То же самое можно сказать и о районе Нисидзин, где изготовляют кимоно. Там идеальная чистота, несмотря на множество невзрачных лавчонок и мастерских. Деревянные решетки у домов каждый день тщательно протираются, на них не найдешь ни пылинки. Прибрано и в ботаническом саду, на земле не валяются обрывки бумаги, не увидишь мусора.
Американские оккупационные войска построили для себя в ботаническом саду коттеджи и, конечно, запретили японцам посещать его; потом американцы ушли, и все стало по-прежнему.
У Сосукэ Отомо – владельца ткацкой мастерской в Ни-сидзине – была в ботаническом саду любимая аллея камфарных лавров. Деревья невысокие, да и сама аллея – короткая, но ему нравилось гулять по ней. Особенно в весеннюю пору, когда у лавров набухают почки…
«Как там камфарные лавры? – иногда вспоминал Сосукэ, прислушиваясь к работе ткацкого станка.– Не срубили ли их оккупанты?»
Он с нетерпением ждал, когда же ботанический сад снова откроется.
Побывав в ботаническом саду, Сосукэ любил пройтись вдоль пологого берега Камогавы, откуда открывался вид на Северную гору. Обычно он гулял в одиночестве.
Вся прогулка по ботаническому саду и вдоль реки занимала около часа. Вот и сегодня он вспомнил о любимой аллее и затосковал.
– Из Саги звонит господин Такитиро Сада,– прервала его воспоминания жена.
– Такитиро? Из Саги?.. – Он подошел к конторке, где стоял телефон.
Ткач Сосукэ был лет на пять моложе торговца одеждой Такитиро. С давних пор они питали расположение друг к другу, нередко развлекались вместе в «дурной компании». Но в последнее время виделись нечасто.
– Отомо у телефона, давненько мы не встречались…
– Здравствуй, Отомо.– Голос Такитиро звучал необычно оживленно.
– Так вы, значит, в Саге?
– Ага, скрываюсь в уединенном женском монастыре.
– Вы изволите себя вести несколько странно.– Сосукэ специально употребил вежливый оборот.– Бывают ведь разные женские монастыри…
– Но этот настоящий, и живет в нем единственная старуха настоятельница.
– Ну и что? Старуха старухой, а господин Сада с молоденькой девушкой…
– Брось свои дурацкие шутки,– рассмеялся Такитиро,– у меня к тебе дело.
– Дело? Ко мне?
– Да. Я хотел бы заехать сегодня.
– Милости просим, милости просим.– Сосукэ не мог скрыть недоумения.– Я весь день дома, работаю. Наверное, и по телефону слышно, как станки стучат.
– Слышу, слышу! А знаешь, я соскучился по этому шуму.
– Может, вы и соскучились, а для меня этот шум – хлеб насущный. Если он прекратится, мне конец. Это вам не развлекаться в уединенном женском монастыре…
Не прошло и получаса, как машина, в которой сидел Такитиро, остановилась у дома Сосукэ.
Такитиро вошел в дом. Глаза его сияли. Он поспешно развязал фуросики.
– Вот, хотел бы просить тебя,– сказал он, разворачивая рисунок.
– Пояс! – воскликнул Сосукэ и внимательно поглядел на Такитиро.– Такой современный, нарядный – совершенно не в вашем стиле, господин Сада. Н-да… Не иначе как для той, кто уединилась вместе с вами в женском монастыре?
– Ты опять за свое…– рассмеялся Такитиро.– Для нашей дочери.
– То-то удивится барышня, когда пояс будет готов. Ахнет, да и только. Станет ли она носить такой?
– Видишь ли, Тиэко подарила мне несколько альбомов с репродукциями Клее.
– Клее… Клее… Что за художник?
– Вроде бы абстракционист и, говорят, неплохой мастер. Картины его навевают мечтательное настроение. Они тронули и мое стариковское сердце. Я долго листал альбомы, внимательно разглядывал репродукции и изготовил эскиз
– ничего похожего на рисунки на старинных японских материях.
– Это верно.
– Вот я и решил попросить тебя выткать пояс по этому рисунку. Посмотрим, что получится.– Голос Такитиро все еще дрожал от возбуждения.
Сосукэ некоторое время молча вглядывался в рисунок.
– Н-да, отличная вещь, и расцветка хороша. Есть и новизна, чего раньше не было в ваших рисунках. А узор по-прежнему изысканный, несмотря на яркость. Нелегко будет его выткать, но постараемся. На пробу изготовим один пояс. В рисунке угадывается и дочерняя почтительность, и родительская любовь.
– Спасибо тебе… Последнее время везде ищут idea, sense, даже цвет сверяют с западной модой.
– Да, так настоящую вещь не сработаешь.
– Терпеть не могу, когда в нашем деле употребляют иностранные слова. В Японии с древних времен существует свое, утонченное понимание цвета, какого не выразишь словами.
– Верно, верно! Даже у черного есть множество оттенков,– согласно кивнул Сосукэ.– Кстати, знаете, о чем я сегодня думал? О том, кто только не занимается теперь изготовлением поясов. У таких, как Идзукура, четырехэтажные фабрики, настоящее современное производство. Они там ткут по пятьсот поясов в день, рабочие участвуют в управлении, говорят, средний возраст тамошних ткачей – двадцать лет. Этак через пару десятков лет вовсе исчезнут мастера вроде нас, привыкшие к работе на ручных станках.
– Глупости!
– А если и выживут, станут, наверное, этим самым, «национальным достоянием», «сокровищем культуры» страны.
– …
– Как, например, вы, господин Сада, или этот… Клее, кажется?
– Я говорил о Пауле Клее. Знаешь, я уединился в храме и чуть не полмесяца по целым дням, а то и ночам обдумывал узор и расцветку для этого пояса, но не уверен, насколько мне удался рисунок.
– Он сделан безупречно, в изысканном японском стиле, поспешно возразил Сосукэ,– вполне достоин вашего имени и таланта. Постараемся выткать хороший пояс в точности по вашему рисунку. Пожалуй, Хидэо, мой старший сын, сделает его лучше меня. Вы, кажется, с ним знакомы?
– Угу.
– Хидэо ткет добротно.
– Тебе виднее. Главное, чтобы получилось. Мое дело – оптовая торговля, и большей частью с провинцией, поэтому в тонкостях не разбираюсь.
– Зачем на себя наговариваете?
– Этот пояс подходит для осени. Изготовь его поскорее.
– Слушаюсь. А кимоно для пояса уже подобрали?
– Вначале пояс…
– Понимаю. У оптовика за кимоно дело не станет – выбор большой… Похоже, готовитесь выдать барышню замуж?
– Откуда ты взял?! – Такитиро вдруг почувствовал, что краснеет.
В мастерских Нисидзина, где работают на ручных станках, довольно редко случается, что ткаческое умение передается от отца к сыну на протяжении трех поколений. Ручное ткачество – своего рода искусство. И если отец был выдающимся ткачом, это вовсе не означает, что таким же мастером станет его сын. Даже если он не лентяйничает, почивая на лаврах отцовского таланта, а старается овладеть секретами мастерства.
Бывает и так: ребенка с четырех-пяти лет обучают мотать нитки. В десять – двенадцать он уже осваивает ткацкий станок и начинает самостоятельно выполнять несложные заказы. Поэтому, когда у владельца мастерской много детей, это залог процветания. Работу мотальщиц выполняют и пожилые женщины лет шестидесяти, а то и семидесяти. И нередко в мастерских можно увидеть, как, сидя друг против друга, мотают нитки бабушка и внучка.