Былинка-жизнь
Прямо за ним стояла Дайана с презрительным выражением на бледном лице. Не говоря ни слова, она швырнула на песок окровавленный нож-иглу.
— Я знала, — чужим голосом сказала Имоджин, — в конце концов она его предаст.
— Я слишком любила его, — возразила фаворитка. — Тебе не понять. Ему больнее было выносить этот… стыд.
Имоджин разжала пальцы, измятый клубок зелени упал к ее ногам. Она посмотрела на него… и раздавила босой ногой. Потом посмотрела на Кима.
— Это сделала я, а не она. Ты понимаешь.
Он сделал вдох. Сглотнул. Опустил напряженные плечи. Повернулся лицом к изнемогшей от перипетий толпе — подданным. Только самому ему и женщине, стоявшей рядом, ведомо было, какую дань он собрал с них сегодня, особенно с тех, кто ближе стоял.
— Я хочу отдохнуть, — сказал он. — Имодж?..
— Я не пойду в тот терем. — Ее даже передернуло. — Там все не так, как при твоем отце. Надо все вымыть, вычистить, проветрить…
— Ага, — догадливо кивнул Ким. — А там, — он указал подбородком, — все еще конюшни?
Проталкиваясь через очумевшую толпу, они, держась за руки, двинулись к длинным бревенчатым сараям, разделенным на стойла, где топтались и шумно дышали переведенные с летних пастбищ кони. Тронутая морозом рябина алела над жухлой травой. Из отворенных врат пахнуло лошадьми и теплом. В хозяйственной перед входом громоздилась гора сена с воткнутыми в нее вилами: лошадиная порция на сегодня. Конюх нагреб ее с сеновала и убежал смотреть ристания. Имоджин отметила про себя, что при Клаусе всем коням в королевских конюшнях полагался овес. Киммель притворил за собой ворота прямо перед носом эконома, нерешительно спросившего его указаний, а в петли для верности вложил вилы.
— Имодж…
— Где ты был столько времени?!
— Сердце новое… отращивал.
Имоджин судорожно дернула подбородком, подавляя желание разрыдаться.
— Место там… есть?
Наконец, наконец, наконец — уткнуться в грудь, обнять, захлюпать носом, вдохнуть любимый запах, ощутить мягкое сено под спиной. Истории просто обязаны хорошо кончаться. Еще совсем чуть-чуть, и…
— Ким, — спросила вдруг она, — а если я рожу тебе близнецов?