Темная роза

Суд над королевой и ее братом назначили на пятнадцатое мая, а над ее предполагаемыми любовниками—на двенадцатое. В конце концов, на суд в Вестминстере были представлены четверо – Хэл Норис, Франк Уэстон, Уильям Бреретон и музыкант Марк Смитон. Женщины с облегчением вздохнули, когда узнали, что Тому Уайату не было предъявлено обвинение. Благодаря его доброте и обаянию никто, даже в продажном суде, не осмелился обвинить его, а может быть, король не смог расстаться с ним. Его влияние было так велико, что его решили держать до окончания процесса в Тауэре, чтобы он не имел возможности высказаться в пользу королевы. Пейджа и Брайана, за отсутствием улик, освободили, приговорив только к изгнанию.
Суд, конечно, был чистой формальностью – четырем мужчинам зачитали обвинение и разрешили ответить на него. Маленький музыкант, весь съежившийся, сдержал данное под пыткой обещание – признался в сожительстве с королевой, а остальные, ясно и спокойно, отрицали все обвинения и объявили себя невиновными. Тем не менее их признали виновными и приговорили к смерти: трех дворян путем отсечения головы, а простолюдина-музыканта – к повешению.
На следующий день в Гринвич пришел приказ Кромвеля – распустить двор королевы, а ее личное имущество продать. Ее секретарю было приказано составить список ее долгов, включая невыплаченное жалование. Казначею – отчитаться за все драгоценности и бриллианты, принадлежащие как Короне, так и лично королеве, а ее лошадьми и собаками должен был заняться главный конюший. Людей было приказано рассчитать или перевести в штат двора короля. Нанетте, Мэри, Мэдж и Мег позволили удалиться домой, но они вместо этого решили добиться свидания с Кромвелем и, получив его, попросили разрешения заменить дам, прислуживающих королеве в Тауэре.
– Это исключено, – отказал Кромвель. – Дамы отобраны лично королем.
– Мы знаем об этом, – ответила за всех Нанетта, – и почему – тоже известно. Но ведь, мастер, они выполнили свою задачу? Если в воскресенье ее светлость предстанет перед судом, то значит, вся информация, необходимая вам, по этим каналам уже собрана. Будьте милостивы, попросите его светлость послать нас взамен их.
Он задумался, и Нанетта тихо добавила:
– Я знаю, что вы просто исполняете приказ и у вас нет личной вражды к королеве. А нам и ей будет лучше вместе. Сжальтесь, спросите короля.
У Кромвеля был усталый вид – ему приходилось все делать, все контролировать, успокаивать своего капризного господина и выносить презрение общественного мнения за все, что он делал по его приказу, ради него самого и государства. Но, посмотрев на Нанетту и остальных дам, он слегка улыбнулся:
– Хорошо, я спрошу его. Думаю, теперь это уже не причинит вреда. Завтра я сообщу вам его ответ, а теперь, простите...
Они поняли намек и быстро удалились из его маленького кабинета, и, прежде чем за ними закрылась дверь, они услышали, как он уже начал диктовать секретарю следующую бумагу – готовить процесс об измене королевы дело не простое.
Кромвель сдержал свое слово, и вечером в субботу пришло разрешение прибыть в Тауэр рано утром в воскресенье, чтобы помочь их госпоже одеться для суда. Это было довольно грустное занятие, но когда тюремщики впустили их в камеру королевы, она настолько обрадовалась им, что в таком настроении они не видели ее со времен майского турнира.
Большой зал Тауэра – некогда Королевский – стал местом самого знаменитого процесса в истории Англии, так как это был первый суд над законной королевой. В зале собралось две тысячи зрителей, а в конце его были возведены подмостки для судей – большого жюри Кента, двух малых жюри Миддлсекса и членов Тайного совета – всего 72 человека. Центр зала остался свободным, и в нем было установлено одно большое кресло – для подсудимой.
В центре жюри расположился герцог Норфолк, со своим белым маршальским жезлом Англии. Канцлер, лорд Одли, сидел справа от него, а королевский шурин Саффолк – слева. Томаса Болейна, члена Тайного совета, избавили от необходимости судить собственного сына и дочь. Кромвель, генеральный викарий и королевский адвокат в данном процессе, стоял перед помостом, лицом к креслу.
Такова была сцена, которую увидела Нанетта, когда вооруженные иомены отворили огромные двери и лейтенант и констебль Тауэра, сэр Уильям Кингстон и сэр Эдмунд Уолсингам, ввели их. Нанетта и три другие дамы шли парами за королевой, одетой ими в платье красно-коричневого шелка поверх шитой золотом рубашки, с отороченными черным мехом рукавами. Подвернутая и скрепленная булавками вуаль, скрывала волосы. Наряд был несколько мрачен, но очень роскошный. Из-за длительного заточения ее лицо было бледно, однако она держалась спокойно и выглядела гордо и величественно – королева до мозга костей. Но ни она, ни ее спутницы не забывали о замыкающей фигуре этого шествия – палаче в маске с топором, чье лезвие смотрело в сторону от королевы.
Анна села, а ее фрейлины стали по сторонам кресла. Члены жюри принесли клятву на Библии, Кромвель зачитал обвинение, с легкостью перечисляя своим сильным и хорошо поставленным голосом длинные абзацы. Анна обвинялась в соблазнении пятерых мужчин, приводились даты соблазнений. Нанетта заметила, что три из пяти дат приходились на поздний период последней беременности королевы. Утверждалось, что королева подговаривала своих любовников убить короля, а после этого соглашалась выйти замуж за одного из любовников. Приводились показания в пользу обвинения, данные под присягой, но не было вызвано ни одного свидетеля – в делах об измене считалось достаточным данного под присягой показания.
Потом было предоставлено слово королеве, и она по пунктам, холодно и спокойно, отвергла все обвинения. Все пожирали ее глазами, но взгляды в большинстве не были враждебными, и Нанетта почувствовала даже, что аудитория как-то сочувствует ей. Когда королева в ответ на обвинение в инцесте заявила, что «если он находился в моих покоях, то, естественно, он мог проникнуть туда, не вызывая подозрения, как мой брат». Среди зрителей послышался одобрительный шепоток, а Анна продолжала, повысив голос:
– Я никогда не имела с ним никаких отношений, кроме христианских и богоугодных, какими могут быть отношения между братом и сестрой. Все остальное представляется мне, как и вам, лорды, чудовищным.
Она говорила хорошо и убедительно, так что в сознании присутствующих не осталось никаких сомнений в ее невиновности. Но закон есть закон – невозможно освободиться от данных под присягой обвинений в измене, и даже разуверения в них – акт неблагонадежный. Когда Норфолк опросил жюри относительно приговора, то они единодушно признали королеву виновной в инцесте, адюльтере и государственной измене.
Наступило зловещее молчание, затем встал дядя королевы и огласил приговор – она должна быть казнена на Тауэр Грин, либо посредством сожжения, либо обезглавливания, на усмотрение короля. Последовал всеобщий вздох, и Нанетта увидела, как у Анны сжались руки: одно дело приготовиться к быстрой смерти от топора, а другое – долго умирать в костре. В рядах Тайного совета возникло движение – один из его членов упал в обморок, свалившись на спины впереди сидящих членов жюри. Никогда не терявший контроля над положением дел Кромвель приказал четырем иоменам вынести его из зала, а когда его проносили мимо них, Нанетта увидела, как королева на мгновение повернула голову, чтобы посмотреть на него, и тогда она тоже взглянула. Трудно было узнать в этом тощем, седеющем мужчине того Гарри Перси, которого некогда любила королева. Возможно, он не смог перенести своей роли в только что содеянном, подумала Нанетта, возможно, королева увидела в нем причину своих бедствий, начавшихся так давно.
Норфолк нетерпеливо ожидал, пока не уляжется смятение, а затем обратился к королеве:
– Вам есть что сказать на это? Если да, то говорите!
Анна, прежде чем начать, огляделась вокруг:
– Я готова к смерти и только сожалею о тех невинных джентльменах, которые погибли из-за меня. Полагаю, у вас были веские основания для того, чтобы сделать то, что вы сделали, – она пристально посмотрела на дядю, – но тогда это нечто иное, чем то, что произошло в этом суде. – Снова по рядам присутствующих пробежал шепоток, как след ветра по траве. – Я – верная подданная короля и его преданная жена.