Конунг. Человек с далеких островов

Я беру чарку с вином и делаю почти незаметный глоток. Предлагаю и Гауту смочить губы. Он благодарит, но отказывается.
— Это ты, господин Аудун, — говорит он, — чей тяжкий долг наблюдать за всем, что здесь происходит, и на чьих плечах лежит ответственность за жизнь и безопасность дочери конунга, нуждаешься в небольших радостях.
— Хорошо сказано, Гаут, — говорю я и допиваю вино.
Оно доставляет мне горькую радость и оставляет во рту привкус ушедшего лета.
Я спрашиваю:
— Ты хочешь что-то сказать мне?
— Да, — отвечает он. — Я хочу кое-что сказать тебе, господин Аудун. Ты, наверное, помнишь, что в далекой молодости, когда мы встретились в монастыре на Селье, я смотрел тебе в лицо, пока ты молился, чтобы заставить тебя сказать правду. Всю жизнь я мечтал об этом: заставить людей говорить правду. Но мне этого не удалось. И ты тоже не открыл мне правды. Именно это я и хотел сказать тебе нынче ночью.
— Мне кажется, Гаут, — говорю я, — что когда-нибудь ты потеряешь и вторую руку.
Он отвечает:
— Все, что у меня есть, к твоим услугам.
— Скажи, — прошу я, — ты все еще веришь в силу прощения? Тебя гнали палками, ты потерял руку, мало кто слушал тебя и никто не поступал так, как ты хотел. Неужели ты до сих пор веришь в силу прощения?
— Да, — отвечает он. — Всей болью моего живого сердца я еще верю в силу прощения. Разве ты не знаешь, господин Аудун, что того, кто не прощает, боятся только его враги, меня же боятся и враги и друзья.
Я склоняю голову и говорю, что в моей жизни и в жизни конунга Сверрира плохих дней было бы меньше, а хороших — больше, если бы мы верили в силу прощения.